Прикосновение полностью

«Лондон, апрель 1883 года

Милая моя мошенница,

никто и не догадался бы, кто мы с тобой! Не будь Элизабет красавицей, люди могли бы заподозрить неладное, но поскольку я намеревался представлять жену всем своим знакомым, никто не поверил бы слухам обо мне и тебе, не нашел бы никаких улик и доказательств, и, следовательно, наша репутация не пострадала бы. Кстати, сильные мира сего нередко предпочитают menage a trois, причем и жена, и любовница принадлежат к одному и тому же светскому кругу. Правда, большинство любовниц – чужие жены, а не соломенные вдовы вроде тебя.

Впрочем, все это уже не важно. Я ревностно выполняю свой долг и сопровождаю красавицу жену повсюду – без ее лучшей подруги.

Скучаю, люблю. Александр».

«Лондон, ноябрь 1883 года

Дорогая Руби,

случилось невероятное! Наверное, ты предчувствовала это, потому и осталась дома. Ведь если бы ты поехала с нами и твое положение стало бы достоянием гласности, события, о котором я сейчас пишу, не произошло бы вовсе! Александр, конечно, ничего не знал.

Теперь я леди Кинросс! А Александр – кавалер ордена Чертополоха, то есть титулованная особа рангом выше Генри Паркса и Джона Робертсона, кавалеров орденов Святого Михаила и Святого Георга. Королева Виктория лично пожаловала Александру рыцарское звание на церемонии в узком кругу. Разумеется, по такому случаю Александр накупил мне бриллиантов. На церемонию полагалось явиться в белом, с белыми страусовыми перьями в прическе. Я казалась самой себе лошадью вроде тех, что везли карету Золушки на бал. Полагаю, орденом Чертополоха Александра наградили потому, что он шотландец и женат на шотландке. Старая королева питает пристрастие к шотландцам, хотя слухи говорят, что одного шотландца она любит больше всех прочих.

Лондон пугает и чарует. Дом, который Александр снял для нас, огромный, величественный, обставленный почти так же, как раньше Кинросс-Хаус: всюду бархат, позолота, парча, хрустальные люстры. Здесь даже есть телефон, можешь себе вообразить! Моим дочерям досталось целое крыло, Александр нанял для Нелл учителя – не помню, какого по счету сына каноника. Нелл его невзлюбила, но была вынуждена признать, что учитель он сведущий. Анна теперь может пройти довольно большое расстояние, хотя Яшма по-прежнему всюду таскает за нами складной стульчик – парусиновое сиденье на четырех колесах, с подлокотниками. Пришлось заново обить его, потому что Анна все еще мочится в штанишки, но, к счастью, уже давно не пачкается.

Кстати, об Анне: ее осмотрели все выдающиеся лондонские невропатологи, как они себя называют, – в том числе мистер Хьюлингс Джексон и мистер Уильям Гауэр. Осмотр был продолжительным и придирчивым и, по словам мистера Джексона, не выявил «никаких очагов деменции» – все это врачебные термины. Отсюда я сделала вывод, что поврежден весь ее мозг. Но поскольку за последнее время ее словарный запас существенно пополнился и она начала ходить, мистеры Джексон и Гауэр утверждают, что она вырастет «простушкой» – вероятно, по их представлениям, это нечто вроде деревенской дурочки. Худшее, что сказал более словоохотливый мистер Гауэр, – то, что ее организм развивается нормально, а это значит, что у нее будут периодические недомогания, вырастет грудь и так далее. Конечно, виной тому ее пол, а не болезнь и не наследственность.

А мне пришлось солгать Александру, который был так занят, что не смог сопровождать меня к невропатологам. Мистер Гауэр заверил меня, что третья беременность – какое официальное, громоздкое слово! – вряд ли приведет к эклампсии. Такую возможность он не исключает, но благодаря целой коллекции приборов и машин для изучения крови, работы сердца и бог знает чего еще пришел к выводу, что состояние моего здоровья значительно улучшилось. Он убежден, что строгая диета из фруктов, овощей и ржаного хлеба без масла позволит мне избежать водянки. Но я никак не могу сообщить об этом Александру.

Руби, это не значит, что я больше не хочу детей, – просто не могу принудить себя выполнять супружеский долг. Если Александр узнает вердикт мистера Гауэра, он снова будет приходить ко мне в постель, а я сойду с ума.

Умоляю, прошу тебя, не выдавай мою тайну! Мне просто хотелось поделиться, но, кроме тебя, мне не с кем поговорить по душам.

С любовью, Элизабет».

«Кинросс, январь 1884 года

Дорогая Элизабет,

твою тайну я унесу в могилу. В конце концов, это в моих интересах, верно? И потом, сэр Эдвард Уайлер тоже говорил, что во второй раз у тебя не будет эклампсии, но ошибся. Пусть себе говорят что угодно – они же мужчины, им не рожать.

Ты ни словом не упомянула про Ли. Ты видела его, моего нефритового котенка? Нет, скорее, нефритового кота! Но для меня он навсегда останется котенком.

С любовью, Руби».

«Кембридж, апрель 1884 года

Милая мамочка,