– Я сама дам ему телеграмму, но пока ни на что не рассчитывай. Вряд ли врач в здравом уме и твердой памяти согласится нам помочь, несмотря на все обстоятельства. – Руби перевела дух. – А еще придется обо всем сообщить Александру. Даже если он не соизволит вернуться домой к рождению первого внука.
– Боже мой! Руби, он нас убьет.
– Может, и не убьет, но взбесится.
– Но страшнее всего думать о том, каким родится ребенок…
– Если Анна пострадала при родах, она вполне может родить здорового ребенка. – Руби истерически расхохоталась. – Господи Иисусе, вот так фортели выкидывает судьба! Наследник, о котором всю жизнь мечтает Александр, может оказаться сыном слабоумной дочери и грязного долбаного ублюдка, насильника беззащитных детей. – Ее смех стал пронзительным, из глаз брызнули слезы, она кинулась в объятия Элизабет, разрыдалась и затихла. – Дорогая моя, милая Элизабет, – прошептала она, – сколько еще наказаний приготовила тебе жизнь? Будь моя воля, я вынесла бы все, лишь бы избавить от страданий тебя. Ты ведь никогда и мухи не обидела, а мне, пятидесятилетней шлюхе, уже нечего терять.
– Это еще не все, Руби.
– Господи, что еще?
– Надо найти того человека.
– А-а! – Руби села, нашла в кармане носовой платок и утерла слезы. – На это даже не надейся, Элизабет: никогда не слышала, чтобы кто-то упоминал про Анну. А городок у нас маленький, все сплетни мне известны. В баре, салуне и гостиной чего только не наслушаешься! Одно я знаю точно: он не местный, из здешних жителей никто бы не посмел прикоснуться к ней, да его бы линчевали сами горожане. Все в округе знают, сколько ей лет! Скорее всего это был коммивояжер – за ними не уследишь, сегодня они здесь, завтра там, и никогда не приезжают в один город дважды. Торгуют оружием, упряжью, всякой мелочью – до притираний, румян, духов и безделушек. Да, наверное, это и был коммивояжер.
– Его надо найти и отдать под суд. И повесить!
– Ты рассуждаешь неразумно. – Зеленые глаза посерьезнели. – Вдумайся, Элизабет. Твое горе станет всеобщим достоянием, паршивые газетенки вроде «Истины» будут наживаться, роясь в грязном белье сэра Александра Кинросса!
– Понимаю… – прошептала Элизабет. – Да, я понимаю.
– Ступай домой. А я дам телеграмму доктору Саймону Уайлеру и шифрованное сообщение – Александру. Вряд ли он захочет услышать такую новость на английском. Ну иди же, дорогая, прошу тебя! Ты нужна Анне.
Элизабет ушла, все еще ошеломленная и растерянная, но теперь она почти не сомневалась, что справится с бедой. Помог не столько коньяк, сколько Руби – практичная, многоопытная, по-житейски мудрая. Но и Руби не предвидела такой исход, иначе постаралась бы предупредить подругу. «Единственное утешение: мы слишком доверчивы, мы уверены, что весь мир будет жалеть и оберегать наших несчастных близких так, как это делаем мы. Другие люди – это не мы, и они ни в чем не виноваты. Но в каком мире мы живем, если в нем есть место чудовищам, не думающим ни о чем, кроме собственных наслаждений, способным отнестись к беззащитной женщине как к ночной посудине, в которую справляют нужду! Бедное мое дитя, тринадцатилетняя кроха! Моя девочка, которая даже не понимает, что с ней случилось, и не поймет, несмотря на все объяснения. Надо помочь ей пережить все это, но как, я не знаю. Хотела бы я знать, понимают ли коровы и кошки, что зачатие произошло и скоро у них будет потомство? Анна не корова и не кошка, она слабоумная тринадцатилетняя девочка – не стоит рассчитывать, что роды она перенесет легко, как животные. Беременность – может быть. Анна просто решит, что растолстела… или даже этого не поймет».
– Будем вести себя так, словно ничего страшного не произошло и беспокоиться не о чем, – объявила Элизабет Яшме и Нелл. – Если Анна пожалуется, что ей трудно ходить или что-нибудь болит – скажем, что все пройдет. Рвота у нее бывает, Яшма?
– Ни разу не случалось, мисс Лиззи. Иначе я бы сразу забила тревогу.
– Значит, беременность протекает очень легко. Посмотрим, что скажет доктор Саймон Уайлер, но вряд ли у нее разовьется преэклампсия, как у меня.
– Я узнаю, кто это сделал, – мрачно заявила Яшма.
– Яшма, мисс Руби говорит, что это невозможно, и она права. Какой-нибудь коммивояжер, который давным-давно уехал. Ни один местный мужчина не тронул бы Анну.
– Я все равно узнаю.
– У нас на это нет времени. Наш долг – позаботиться об Анне, – заявила Элизабет.
Труднее всех примириться с бедой Анны было Нелл: всю жизнь Анна была с ней рядом, но не как сестра и компаньонка – скорее как нечто большее. Беспомощное существо, научить которое чему-либо было не легче, чем выдрессировать котенка, покоряло прелестью, веселым нравом, улыбками. Анна никогда не дулась и не сердилась, если не считать кратких вспышек во время менструаций. На поцелуй Анна отвечала поцелуем. На смех – смехом.
