Карен взбежала наверх, сокрушаясь, что, вместо того чтобы поддержать Барни и сделать ближе к себе, она вбила клин между ними. И это – сейчас, когда он был ей нужен больше, чем когда-либо. Может, ее глупые воспоминания о счастливых лицах и безмятежных позах, как у римских и греческих фигур, чьи копии Барни лепил в художественной школе, и Венера, над которой он трудился, действительно не годились для нынешних дней, но ведь и его яростные метания туда-сюда тоже никуда не годились.
Ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Только не с Майрой. А с кем-то, кто ее непременно поймет. В ближайшее же время – может, на следующей неделе – она обязательно позвонит маме. Барни, конечно, это не понравится, но теперь ей хватает и других забот.
Карен включила свет и, глядясь в зеркало, прижала руки к подрагивающему животу. Тише, малыш, все будет хорошо. Странно видеть себя настолько располневшей и ощущать внутри себя растущую плоть от плоти своей и кость от костей своих. Хотя она никогда не писала ни книг, ни картин и не лепила из глины, она все равно творила – прямо сейчас. Она попробовала представить себе зрительно комочек внутри себя, вспомнив отвратительные рыбоподобные формы из книжек по гигиене беременных, которые так не нравились Барни. Она вспомнила скрюченное тельце с тоненькими ручками и ножками, вздутым животиком и непомерно большой головенкой, как у какого-нибудь незрячего морского животного, будто болтающегося на другом конце удочки и крепко связанного с ее собственным чревом. Чем человечнее выглядел этот комочек, тем страшнее он казался.
– Ты будешь здоровенький, – прошептала она. Закрыла глаза и отвернулась от зеркала. – И все у тебя будет хорошо. Вот не буду ни о чем таком думать, и у тебя все будет хорошо. Только, пожалуйста, Боже милостивый, не дай ему умереть от всего этого. Дай одолеть эту ненависть и болезнь, пока еще не поздно.
И все же было жутко сознавать, что та несчастная в скульптурной группе, вся изодранная когтями и оборванная, не кто иная, как она сама.
Барни был рад, что Майре понравилось и что она как будто все поняла. Ему хотелось, чтобы и она разделяла его радость. Он пристально всматривался в композицию, медленно поворачивал ее то одной стороной, то другой, оценивая размеры и досадуя, что может одновременно объять взглядом все целиком лишь под одним углом за ограниченный промежуток времени; он щурился, стараясь собрать воедино линии и формы, потому что они расплывались у него перед глазами. Во-первых, он понял, что чего-то недостает в сцене с женщиной, кричащей от ужаса, поскольку ее хватает за грудь тянущаяся из толпы рука (рука Морехода, которому попрошайка выбил глаз). И тут Барни понял: недоставало второй руки рядом с ее лицом – руки человека с топором. Он забыл про Майру и взялся за сырую глину, скатывая, разминая шарики и придавая им форму руки, которая в конце концов приблизилась к губам женщины. Она кричит и одновременно силится укусить того человека. Причинять кому-то боль и в то же время самому страдать от боли – то, что надо. Таким образом круг замыкался.
– Знаешь, почему я назвал это «Жертвы»? – вдруг спросил он.
Майра подошла к нему ближе.
– Кажется, знаю. И с этой рукой ты попал в точку. Каждый из нас становится жертвой, как только делает своей жертвой другого. Каждый из нас служит инструментом, чтобы причинять боль другому и себе самому.
Почему же она это видит, а Карен нет? Майра стояла так близко, что он чувствовал исходящий от нее запах свежести и в какие-то мгновения видел ее такой, какой она была четыре года назад. Она не так уж изменилась – и вызывала такое же волнение, как в былые времена, когда он представлял себя в ее объятиях. Ему захотелось обнять Майру, запустить руку ей под блузку и ощутить ее тело, о чем он мечтал все эти годы.
– Я лучше пойду, – сказала она.
– Погоди!
Но она уже собралась уходить.
– Это прекрасно, Барни. Ты воплотил то, что задумал и глубоко прочувствовал. Мне хотелось посмотреть, над чем ты работаешь, и теперь я больше, чем когда-либо, уверена – ты будешь и дальше искать смысл и цель страданий. Знаю, приди ты к нам, тебе удалось бы отыскать путь.
– Я всегда был сам по себе, – сказал Барни, подходя к ней все ближе.
– Вот именно, я и сама была такой же. В том-то вся штука. Боль, бессмысленная сама по себе, становится значимой, только когда мы сближаемся.
– Тогда почему ты отстраняешься от меня?
– Я имела в виду другое. И ты прекрасно это понимаешь.
Она ушла наверх, предоставив ему работать дальше, но, едва начав менять форму лица, так, чтобы обнажились зубы, готовые впиться в руку, он потерял всякий интерес к работе. Все его мысли обратились к Майре, какой она была в его студенческую пору, – он хотел ее отчаянно. И вдруг его глазам стало больно – ему показалось, что свет сделался тусклым. Он набросил на «Жертвы» покрывало и сбрызнул его водой. У него еще будет время поработать.
