Прикосновение полностью

Жилище, каждое ее слово (даже включая выражение «что-нибудь поудобнее») подрывали его ожидания: ему казалось, что происходящее напоминает некий пародийный скетч. Ее одежда, черные кружева, нет-нет да и проглядывающие из-под платья, создавали впечатление, что он уже видел это раньше и знал, что будет дальше. (Неужели он был обречен всегда переживать одно и то же – проживать каждое событие с ощущением дежавю, скрывающим действительность?) Барни знал – сейчас она явится в прозрачном черном неглиже, разляжется на розовом бархатном покрывале среди своих плюшевых игрушек и позовет его, распахнув перед ним объятия. А когда он сольется с нею в порыве любовной страсти, что-то должно случиться. Но что именно – вспомнить он не мог. Барни насторожился, решив все прекратить, чтобы вконец не испортить впечатление о вечере. Он плеснул себе еще немного выпить, пытаясь оттянуть время: его тревожило смутное ощущение, что он чего-то забыл… и вот, через несколько минут она явилась в черном неглиже.

Она выключила почти весь свет, и, хотя он привык к свету, полумрак обрадовал его, потому что от яркого света у него резало глаза.

– Ты такой необыкновенный, – проворковала она, когда он прикоснулся к ее шее. – Знаешь, как ублажить даму.

Барни вспомнил одного своего старинного приятеля, который однажды, когда он собрался на первое свидание с девчонкой, дал ему совет: «Общайся с дамой как со шлюхой, а со шлюхой как с дамой». Этот урок, по его собственному признанию, потом ему очень пригодился – больше в общении с дамами, нежели шлюхами.

Но целовать ее было неприятно. У нее были тонкие, как бумага, губы и холодная, влажная кожа. Он ограничился тем, что погладил ее по щеке и шее. Она помогла ему снять с себя неглиже, а когда он расстегнул ей лифчик и принялся ласкать ее тело, то с сожалением обнаружил, что на ощупь оно у нее не такое гладкое, как лицо и шея. Оно было сплошь в болячках. Он резко отдернул руки – и, увидев, что она лежит без движения, с закрытыми глазами и приоткрытыми в ожидании губами, вдруг испугался, решив, что она мертва.

Барни понятия не имел, что это за болячки, а они были повсюду: на спине, под губами, на бедрах, – он вдруг почувствовал слабость и тошноту. Надо было бежать, да поскорее.

Он отстранился от нее и, когда она открыла глаза – посмотреть, что случилось, показал на ванную. Там он включил краны на полную и спустил воду в туалете, чтобы заглушить рвотные звуки. Выйдя из ванной, он направился прямиком к стулу, на котором висела его одежда.

– Что случилось? – спросила она, увидев, что он одевается.

– Прости, – сказал Барни, – по-моему, тебе не помешало бы обратиться с такой кожей к врачу.

Она села и смерила его обиженным взглядом.

– Я в порядке. У меня были небольшие проблемы с кожей пару месяцев назад. Но сейчас я вполне здорова. Просто авитаминоз. А ты, черт возьми, что подумал?

– Не знаю, только думаю, тебе все равно лучше показаться врачу.

– По-твоему, я подцепила какую-то дрянь?

Барни, ничего не говоря, закончил одеваться.

– По-твоему, я шляюсь где попало и заражаю всех подряд? Думаешь, я заразная? А ну, убирайся, скотина. Проваливай!

– Я не хотел тебя обидеть, – продолжал Барни. Он достал бумажник, вытащил две двадцатидолларовые купюры и положил их на стол рядом с куклой-пупсом. – Это тебе за потраченное время.

Она в бешенстве бросилась на Барни, собираясь вцепиться в него своими ногтями. Он успел вовремя увернуться, понимая, что, если бы ее когтистые ногти впились ему в лицо, на нем не осталось бы живого места. Он захлопнул за собой дверь и кинулся вниз по лестнице в холл, чувствуя, как у него колотится сердце и стучит в висках. Но она распахнула дверь и, стоя голой в проеме, крикнула ему вслед:

– Чтоб глаза мои тебя больше не видели у Тони. Не то позову друзей, и они размозжат твою мерзкую рожу. Заруби себе на носу, мерзопакостная дешевка!

Забыв про лифт, Барни мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки. У него лопалась голова, глаза резало от мелькавших впереди флуоресцентных огней. Он полушел-полубежал по практически пустынным улицам, сходившимся лучами к парку посреди площади Кадиллак. Его тошнило, и сквозь рвотные позывы пробивалась неотступная мысль: кругом грязь… кругом разврат… кругом зараза…

Барни брел мимо всклоченных, покосившихся деревьев, аккуратно подрезанных кустарников и обрамленных скамейками аллей, не обращая внимания на мигающие яркие цветные огоньки фонтана; он шел к выходу на трехъярусную подземную автостоянку, над которой разбили искусственный парк.

И тут он услышал. Едва различимый шепот в темноте на третьем ярусе. Он огляделся – никого… но чуть погодя, пока возился с ключами, пытаясь открыть дверцу машины, он услышал его снова – голос, раскатившийся эхом по подземному залу:

«Ищи Церковь!»

Конечно, это голос Майры. Барни сел за руль, силясь унять пальцами пульсирующую боль в висках. И тут опять, и опять: «Ищи Церковь!.. Ищи Церковь!.. Ищи Церковь!..»