– Общественность имеет право пойти к чертям собачьим. Откуда вам знать, что такое правда? Забирайте свою правду вместе с деньгами и камерой и валите отсюда к дьяволу. Не видать вам репортажа как своих ушей.
– Как бы не так, – огрызнулся репортер, забыв про радушный тон и пятясь от грозного оружия Барни. – Я побеседовал кое с кем из ваших соседей. Так что материала на репортаж нам хватает вполне, а ваше согласие нам без надобности. Это ваше дело, но помешать людям знать правду вам не удастся. Нам всего лишь хотелось дать вам возможность высказать свое мнение.
Барни замахнулся трубой на фотографа, пытаясь выбить камеру у него из рук, но промахнулся и угодил в боковое окно машины, которое немедленно треснуло. Оба незваных гостя запрыгнули в машину с другой стороны, когда Барни замахнулся во второй раз и хватил трубой по дверце. Машина резко дала задний ход, и, когда Барни выскочил следом за нею на улицу, репортер открыл окно со своей стороны и выкрикнул:
– Слышь, козел безмозглый, я натравлю на тебя полицию.
Барни швырнул в него трубой. Она отскочила от капота – и репортеры рванули прочь.
Барни ликовал. Выплеснув злость наружу, он почувствовал облегчение, а думать о последствиях ему не хотелось. У него кружилась голова, дрожали колени, но он в первый раз за долгое время поймал себя на том, что начал посвистывать.
Карен наблюдала за происходящим из окна – и, глядя на него в таком состоянии, испугалась. Он совсем не походил на образцового мужа и добропорядочного гражданина, каким ей хотелось его видеть, – и зачем он только восстанавливает против себя людей? Он везде и всюду извергал ненависть. В некотором смысле, быть может, это было лучше, чем если бы он выплескивал свою ненависть на нее (последнее время он был к ней добрее, хотя мысль о ребенке по-прежнему ему претила), но порой его взгляд пугал ее – когда она видела по его глазам, что он желает смерти ей и ее ребенку. Ему хотелось порвать с окружающим миром раз и навсегда. Он как будто намеренно оскорблял всех и каждого, потому что хотел остаться совсем один.
Но она не могла допустить, чтобы он и ее обрек на одиночество. Тем более сейчас. Когда у тебя семья, тебе нужны друзья, родственники, соседи. Ей хотелось, чтобы все забыли этот кошмар и стали снова относиться к ним как к нормальным людям. Надо было думать о будущем.
Барни все больше времени проводил у себя в мастерской – в полном мраке, точно какой-нибудь слепой зверь в логове. Чем он там занимался? Странно, что он все еще работал руками, хотя ему было больно. Когда-то ей казалось, что для мужчины у него самые красивые руки – тонкие, чуткие, любящие, с длинными пальцами, оживляющими податливую глину. Теперь же они у него скрючились от усталости, на запястьях взбухли узловатые вены, а пальцы и тыльная сторона ладоней после ожогов все так же шелушились.
Больше всего Карен боялась дробовика. Она легко могла себе представить, каково жилось Барни в окружении злобных соседей. А ему было трудно ужиться с людьми, желавшими, чтобы он поскорее убрался куда подальше (однако о том, чтобы переехать туда, где об аварии никто ничего не знал, не могло быть и речи), но, как сказал адвокат, если они хотят получить возмещение убытков сполна, им не стоит покидать Элджин, покуда их дело не дошло до суда.
Вдруг Карен почувствовала, как у нее свело ногу: та сперва скорчилась, а потом резко дернулась, как будто мышца стремилась вырваться из ее тела. Карен вскрикнула. Майры дома не было: она поехала в Миссию. Карен снова вскрикнула – и, не имея сил ни стоять, ни сидеть, повалилась на кровать, пытаясь обхватить ногу обеими руками.
Она услышала, как идет Барни, – услышала, как он ударился о журнальный столик в гостиной. А потом увидела, как он показался в дверном проеме с дробовиком в руке.
– Нет, Барни! Нет! Моя нога! Судороги! О, сделай что-нибудь.
Барни отложил дробовик в сторону и присел к ней на кровать, разозлившись, что она попусту напугала его своими вскриками. Но куда больше он, казалось, злился на себя самого – за то, что запаниковал. Проведя ей рукой по ноге, он надавил на икороножную мышцу.
– Ладно, не бери в голову и постарайся успокоиться.
– Болит.
Барни принялся растирать ей икороножную мышцу обеими руками: он сжимал ее, разглаживал – массировал, пока та не размягчилась под его крепкими пальцами.
– Боюсь пошевелить ногой. Господи, думала, боль никогда не уймется. Так дергало, так дергало…
– Все будет хорошо. Успокойся.
– Знаю, беспокоиться нечего. В книжках говорится о судорогах икроножных мышц. Только я не думала, что это так невыносимо.
– А как сейчас?
– Кажется, нормально. Правда, боюсь, если пошевелю ногой, все начнется снова.
– Вставай. И пройдись немного.
Карен встала осторожно и, пройдясь туда-сюда, почувствовала облегчение: судорог как не бывало – ни малейших признаков.
– А это еще зачем? – удивилась она, показывая на дробовик.
– Я думал, те парни вернулись. Схватил вот и прибежал.
Барни поднял дробовик и сунул его под мышку стволом вниз.
– Ведь ты никогда не будешь стрелять, правда?
– Почему же?
