– Ты можешь подстрелить кого-нибудь по ошибке.
– Я пока еще не совсем слепой. А когда ослепну вконец, попрошу тебя или Майру направить мою руку.
– Нет.
– Да неужели?! Пока народ в этом паршивом городишке будет вымещать на нас свою злобу – швыряться камнями нам в окна или пытаться сжечь наш дом, у меня должна быть хоть какая-то защита. И ты, надеюсь, поможешь мне, если не хочешь потерять ребенка.
После этого случая Карен сказала себе: плевать на боль, если ногу снова сведет судорогой, – она стиснет зубы и больше не пикнет. Она будет держать себя в руках и позовет его – он придет и разгладит ей окаменевшие мышцы, и развеет ее страхи. Она поймала себя на мысли, что ей уже совсем не противно, когда он прикасается к ней. На поверку ей было даже приятно чувствовать его руки.
Барни, будучи скульптором, как зачарованный наблюдал за изменениями, происходящими с телом Карен: растяжками на коже, темной линией, спускающейся к центру ее округлого живота, ее выгнутой спиной, сопротивляющейся силе земного тяготения, – и он вернулся к новой Венере, беременной. Первым делом он сосредоточился на массе: выпуклостях, округлостях, невольном изгибе ноги под тяжестью выступающей наружу плоти, – но результатом он был все так же недоволен. Лишь отказавшись от резких форм, но не потому, что они надоели ему и утомили его, а также потому, что они казались ему слишком вычурными, когда он наполнил их смыслом, Барни стал одержим идеей вылепить зародыши на разных стадиях развития – скрюченные внутриутробные формы, отчасти человеческие, отчасти рыбоподобные, выразительные в своем уродстве и пребывающие в постоянном процессе эволюции. Он благодарил судьбу за то, что еще мог видеть довольно хорошо, – во всяком случае вблизи.
Забыв про ненависть, он думал только о терпеливо ждущем, плавающем зародыше, свернувшемся калачиком, – ждущем, чтобы расправить плечи и бедра, руки и ноги и вырваться в мир, подобно комку глины, скользящему меж скользких пальцев его творца. Он с любопытством и восторгом рассматривал вылепленные формы.
Барни был настолько поглощен своей работой, что очень неохотно откликался, когда Карен звала его, а то и вовсе пропускал ее зов мимо ушей, если знал, что Майра дома и всегда ей поможет. Приготовления к родам раздражали его. Детские пинетки, пеленки, подгузники, колыбельки и кроватки (колыбельки с кроватками он постоянно путал), ванночки, весы и стеклянные коробочки со всякими хлопчатобумажными примочками – со всем этим барахлом ему нипочем не ужиться в одной комнате, уж он-то знал это точно. Он обижался, заметив, как Карен с Майрой иногда переглядывались меж собой: они как будто говорили друг дружке – ну что мужчина понимает в таких делах?
Он, конечно же, понимал, почему она торопится, хотя жизнь шла обычным своим чередом. Отныне у нее была цель. Роды должны были стать кульминацией, венцом творения, наполняющего смыслом ее существование, – неким удовлетворением и свершением, чего сам он так добивался в своей работе. И в это время безмятежного ожидания люди как будто забыли про них.
Потому-то они не поверили своим ушам, когда звонки с угрозами возобновились. Первый раздался сразу после завтрака. Барни был неподалеку от телефона – он и снял трубку, но Карен, поднявшаяся перед тем наверх, взяла трубку параллельного аппарата: она тоже услышала звонок.
В трубке завизжал женский голос:
– Эй, вы, твари, а ну, убирайтесь из Элджина к чертовой матери, пока вас не спалили!
– Кто говорит? – вскричал Барни.
– Ты со своей брюхатой сучкой заразил весь город. И должен заплатить сполна людям, которых замарал своей ядовитой пылью. Проваливай вместе со своей шлюхой и заразным отродьем в ее чреве.
Барни услыхал отчетливый вздох и понял, что Карен все слышала. Он крикнул ей:
– Положи трубку! Это же конченый хам, урод – не слушай его!
И бросил трубку.
В течение следующего часа было еще два звонка: какой-то кретин пригрозил им бомбой, если они не положат коробку с двадцатью пятью тысячами долларов в машину, которая будет стоять в паре кварталов от их дома; а затем какая-то дура потребовала у него пять тысяч долларов на лечение от радиоактивной заразы. Барни послал обоих куда подальше. Когда же телефон зазвонил в четвертый раз, он долго не брал трубку, но потом, наконец, взял и проорал:
– Какого черта вам нужно, скоты безмозглые?
– Барни, это я, Стефан. Ты в порядке?
На мгновение он потерял дар речи, а затем выдохнул:
– Прости, Стефан. Мне тут названивают всякие придурки. В этом городе все вдруг ни с того ни с сего свихнулись.
– Ты не читал статью про себя?
– Про меня? О чем это ты?
– В «Ньюслайф». Я только утром получил по почте. Ты что, на них не подписан?
– Нет. А что еще за статья?
– Как же ты позволил им тиснуть такую статейку? Ты даже не представляешь, какой кошмар тут творился все утро. Телефон просто разрывался. Нас кляли на чем свет стоит. Нам угрожали расправой, если мы не заставим тебя перевести деньги в Хамтрамк. Твоя мать на грани нервного срыва. Кой черт тебя дернул, Барни?
