Персефона встала и спустилась на несколько ступенек. Пока она приближалась, пол под Деметрой продолжал трескаться и крошиться. Наконец Деметра уступила, ее магия ослабела, и она подняла на дочь озлобленный взгляд.
– Я смотрю, ты немного научилась контролю, дочь.
Персефона могла бы улыбнуться, но обнаружила, что, глядя на мать, она чувствовала лишь неприязнь. Это было словно проклятие, охватившее ее тело, застилающее все вокруг тьмой.
– Все, что тебе нужно было сделать, – сказать, что тебе жаль, – яростно произнесла Персефона. Она вдруг осознала, что теперь они говорили не о Левке. – И мы остались бы друг у друга.
– Ни за что, пока ты с ним, – выплюнула Деметра.
Персефона посмотрела на мать, а потом сказала:
– Мне тебя жаль. Ты предпочтешь остаться одна, чем примешь то, чего боишься.
Деметра мрачно взглянула на дочь:
– Ради
– Нет, мама. Аид лишь часть того, что я обрела, покинув твою тюрьму. – Она выпустила Деметру из-под своей магии, но богиня лишь задрожала и не поднялась на ноги. – Взгляни на меня еще раз. Потому что больше ты меня не увидишь.
Персефона ожидала увидеть в глазах своей матери ярость. Но вместо этого их осветила гордость, а ее губы изогнулись в жуткой улыбке:
– Мой цветок… ты похожа на меня больше, чем думаешь.
Персефона сжала ладонь в кулак, и Деметра исчезла.
Спустя несколько мгновений тишины к Персефоне бросилась Левка и обняла ее:
– Спасибо, Персефона.
Когда нимфа отстранилась, Персефона улыбнулась, сохраняя самообладание. Но внутри ее всю трясло. Ей слишком хорошо был знаком этот взгляд матери.
Впереди их ждала война.
Персефона сильно волновалась, входя в больницу. С тех пор как она в последний раз навещала Лексу, прошло несколько дней. Все потому, что Лекса по-прежнему боролась с делирием – или, правильнее сказать, тем, что называли делирием врачи. Персефона же знала истинную причину ее психоза. Душа Лексы пыталась понять, почему оказалась в верхнем мире.
Персефону подташнивало от чувства вины.
Она была так эгоистична. Теперь она это понимала – но осознание пришло слишком поздно.
Персефона поднялась на четвертый этаж – в отделение общей терапии, куда Лексу перевели, отключив от аппарата искусственной вентиляции легких. И застала Элишку, уже выходившую из палаты Лексы.
– О, Персефона. Рада тебя видеть. Я как раз пошла за кофе. Хочешь чего-нибудь?
– Нет, спасибо, миссис Сидерис.
Элишка оглянулась на дочь.
– У нее сегодня хороший день, – сказала она. – Иди, я скоро приду.
Персефона вошла в палату. Там был включен телевизор, шторы опущены. Лекса сидела в кровати, но казалась обмякшей. Ее плечи были опущены, голова наклонена вбок. Она словно спала, но глаза ее были открыты, и она как будто смотрела в стену.
– Привет, – тихо произнесла Персефона. Она села на стул рядом с кроватью Лексы. – Как ты?
Лекса продолжала смотреть перед собой.
И смотрела.
И смотрела.
– Лекс? – Персефона коснулась руки Лексы, и та дернулась, но движение не привлекло ее внимания. Вот только от того, как на нее теперь смотрела Лекса, Персефоне стало не по себе. У этой девушки было лицо и тело ее лучшей подруги, а вот глаза были чужие.
Эти глаза были пустыми, тусклыми, безжизненными.
Богине показалось, что она прикоснулась к незнакомке.
– Это Тартар? – спросила Лекса. Ее голос скрипел, словно успел заржаветь за то время, пока им не пользовались.
Персефона сдвинула брови:
– Что?
– Это мое наказание?
Персефона ничего не понимала. С чего она взяла, что местом ее заключения навеки станет Тартар?
– Лекса, это верхний мир. Ты… ты вернулась.
Она наблюдала, как Лекса закрыла глаза, и когда снова их открыла, Персефона почувствовала, словно снова смотрит на лучшую подругу впервые с тех пор, как та очнулась.
– Ты проводишь столько времени в подземном царстве и до сих пор ничего не знаешь о смерти. – Лекса на мгновение замолчала. – Я чувствовала… покой, – она выдохнула, словно это слово приносило наслаждение, и продолжила: – Мое тело стремится к легкости смерти, ищет ее простоты. Вместо этого меня принуждают существовать в этом полном страданий, сложном мире. Я не могу оставаться здесь. Я не хочу оставаться здесь.
Лекса взглянула на Персефону.
– Смерть для нас ничего бы не изменила, Сеф, – прошептала девушка. – Оставаться здесь? Это меняет все.
Последние слова отзывались эхом в голове Персефоны, когда она вернулась из больницы домой. Они пугали ее, и ее разум обратился в хаос, когда она попыталась разгадать их скрытый смысл. Что именно изменило возвращение Лексы в ее жизни?
У Персефоны было ощущение, что она уже знает ответ, хоть она и боялась себе в этом признаться. Правда заключалась в том, что Лекса не хотела возвращаться, но Персефона заставила ее это сделать. И теперь ее мучил другой вопрос: как жили души, познавшие такую безмятежность, в мире, не обещавшем им того же?
Персефона налила себе бокал вина, когда кто-то постучал. Она боялась открывать дверь, когда была дома одна, так что проигнорировала стук в надежде, что этот кто-то просто уйдет.
Вот только он не ушел.
