И взяв меня за руку, повела сквозь кустарник. Я постоянно спотыкалась. В этом мире деревья почему-то свои корни не прятали глубоко в земле, а поднимали на поверхность. У нас на Аларии мягкий мох ровным ковром лежал по всему лесу, а здесь, только отдельными островками вокруг стволов.
- А ну-ка, девонька, покажи свои руки, - вдруг остановилась старушка, взяла мою ладонь и повертела ее в своих морщинистых, мягких руках.
- Да, что-то осторожность Феофану стала отказывать, - озабоченно покачала она головой, - да, у меня такое впечатление, что и в лесу ты никогда не была. Все по сторонам глазеешь, будто в первый раз его видишь. Да, и ходишь ты ни как деревенская девка. Видно привыкла у себя в городе по тротуарам шастать. Вот и спотыкаешься. А на руки погляди, чисто городские пальчики, длинные, аккуратные, к грязной работе не привыкшие.
- Что значит грязная работа? - медленно спросила я, не понимая, что она имеет в виду.
- Да, совсем плохая, ты моя! Грязная, то есть в земле копаться.
- Зачем в земле копаться?
- Картошку есть любишь? Так вот она в земле растет...
Я промолчала, мы тоже на Аларии в земле выращивали протобы, высаживать, окучивать и выкапывать,- это обязанность подростков. И я с удовольствием занималась этим. Но такая работа не является грязной. И чтобы не попасть впросак просто опустила голову, стараясь не глядеть на старушку. Она же удовлетворенно кивнула, будто бы ожидая от меня именно такого поведения:
- Так вот, скажу, если спросят, что ты из города, да и говор у тебя городской. Не наш. Поняла? Ты моя внучка, из столицы. Мой старший сын, давно уехал в столицу учиться, там и остался, писал мне, что у него уже три дочки. Правда, ни одну не видела. Не любят они к нам приезжать. Брезгуют.
Обидно, конечно! Вот и скажу, что ты заехала ко мне на несколько дней, на практику. Учишься в медицинском. Я - травница. Травами людей лечу. Вот и приехала к бабке, на несколько дней опыту набраться. Главное молчи!
Я согласно кивнула головой.
- Ну, вот и отлично! Тогда и пойдем мы с тобой не задами, а по улице, чтобы все видели. Разговоров меньше будет.
Я попыталась вспомнить, что значит, идти задами. Но в голове только шумело от напряжения. Поэтому молча, последовала за Бабой Груней. Мы вышли на странную узкую землю, до того утоптанную, что на ней не было растительности. Странно! Если это улица, то почему, ее никто не удосужился уложить брусчаткой? Она вся в рытвинах, а в некоторых даже блестела грязная вода. По обе стороны стояли, покосившиеся чёрные дома в два окошка, похожие друг на друга как братья близнецы. Свернули к одному из таких домиков, и вошли в калитку. Встретившие нас люди, кидали нам в спины вопросительные взгляды, не приветствуя незнакомого человека. Все так было странно! Во дворе нам на встречу вышла из-за угла дома большая белая птица с длинной шеей, черным клювом и черными перепончатыми лапками. Посмотрела на нас, вдруг вытянулась, замахала крыльями и бросилась на меня.. От неожиданности я опешила. А она своим твердым клювом цапнула меня за ногу, раз, потом еще раз. Взвизгнув, я подпрыгнула, и, перелетев через злую птицу, забралась на перила крыльца с ногами.
За спиной раздался смех:
- Это кого это ты баба Груня привела? Смотри, как летает от твоего Буки!
Травница отмахнулась от любопытных соседей, и замахала руками на птицу: - Ты чего разбушевался, пучок перьев, свои это, свои!
Быстро взбежала на крыльцо и отворила дверь, приглашая войти. Я соскочила и вошла в чистую, опрятную горницу.
- А еще хотела за деревенскую сойти, - усмехнулась она, еле сдерживая смех. - Гуся испугалась.
- А что он щиплется?
- Да-а-а-а, - протянула она, - вы в своих городах совсем от природы отстали. Гусь, - охранник, порой лучше собаки дом охраняет.
Спорить я не стала. Баба Груня посадила меня за стол, и положила в тарелку, белесые, горячие отварные плоды, которые крошились под ложкой. Но на вкус они были приятные. Да, и я была такая голодная, что съела все моментально. Моя хозяйка удовлетворенно глядела, как я ела. И предложила добавки. Я с радостью согласилась. И в этот момент дверь распахнулась, и в комнату вбежала женщина. Ее глаза были заплаканные.
- Все... кончается, горемышный! Аа-а-а-а! - застонала она, и рухнула рядом со мной на свободный стул.
- Не помогли, значит, отвары, - вздохнула баба Груня.
- Нет! Ему хуже и хуже!
- Пойдем, посмотрим, - вздохнула травница, поднимаясь, и обратилась ко мне: - А ты ешь, ешь.. Я скоро вернусь...
- Можно мне с вами? - попросилась я.
- Нечего тебе на смерть смотреть...
- Пожалуйста, - заупрямилась я
- Ну, идем, - кивнула она мне.
Мы прошли вдоль улицы и свернули к дому. В комнатах было жарко и пахло лекарством. За занавеской на большой кровати лежал подросток, и жалобно стонал, его кожа была желтоватая, и он время от времени, вялой ручонкой почёсывал то коленку, то живот.
- Плохо дело, - покачала головой баба Груня. - Нет моей силы, помочь ему. Прости, голуба!
