Крики сделались тише, сменяясь протяжными стонами. Невольник слабел, его ощущения притуплялись. После дюжины ударов у Нереуса не хватало сил даже приподнять голову и взглянуть на своих мучителей. С каждым тихим выдохом подступала тьма. Островитянину казалось, что где-то рядом шумит море. Он смежил веки, но продолжал видеть, как гаснет свет, не способный пробиться сквозь толщу черной воды…
Хмурый Сефу уверенно приблизился к Мэйо и встал у его плеча. Глядя вдаль с грустью и волчьей злобой, поморец о чем-то напряженно раздумывал.
– Я искренне сочувствую твоему горю, – негромко сказал царевич.
Сын Макрина отрешенно кивнул.
– Мне жаль павшего коня, – продолжил эбиссинец. – Его уже не вернуть и скорбь терзает твое сердце. Но если сейчас умрет этот раб, не будет ли завтра во сто крат больнее?
Мэйо посмотрел на посла так, словно только что очнулся от долгого сна и еще не совсем понимал, где находится.
– Пощади его, – в голосе Сефу мелькнули властные нотки.
Поморец сделал вид, что не услышал слова царевича.
– Эта вещь дорога тебе, – мягко промолвил наследник Именанда. – И не пытайся укрыться под капюшоном молчания. Горе одинаково сушит лица умных и дураков, храбрецов и трусов, гордых людей и ничтожных рабов.
– Совершивший проступок должен помнить о неотвратимости наказания.
– Пусть его страшится тот, кто имеет злой умысел. Прочие всегда могут уповать на заступничество Богов. В этом и состоит подлинная справедливость.
– Будь в мире хотя бы тень справедливости, – поморец на мгновение прижал кулак к губам, – такого никогда бы ни случилось.
Он сомневался, что поступает правильно, но все же обреченно махнул рукой надсмотрщику. Едва живой геллиец в последний раз ощутил жгучее прикосновение бича, а затем услышал из уст кнутобойцы долгожданное слово: «Милосердие!»
За ужином Мэйо с безучастным видом ковырялся в тарелке и прихлебывал вино, не чувствуя вкуса. Ни музыка, ни щебетанье рабынь, присланных Читемо для увеселения поморца, не могли избавить юношу от тревожных мыслей. Гнев угас, но смутное беспокойство точило душу, словно червь яблоко. Нобиль знал, что закон на его стороне, ведь Нереус добровольно раскаялся в злодеянии, следовательно – был прямо или косвенно виновен в гибели Альтана. Между тем такое оправдание не помогало заглушить болезненные уколы совести. Наследник Дома Морган даже врагам никогда всерьез не желал смерти, а тут захотел погубить самого близкого друга.
Находясь под гнетом мрачных раздумий, юноша жестом позвал Элиэну, расставлявшую кубки на маленьком столике. Когда пожилая рабыня приблизилась, Мэйо спросил хриплым, полным тревоги голосом:
– Как там Нереус?
Женщина ответила с опаской:
– Еще дышит, господин.
– Что значит «еще»? – лицо Мэйо ожесточилось, скулы напряглись.
– Его раны глубоки и кровоточат.
– Так пошлите за врачом. Немедленно!
Поддавшись внезапной вспышке ярости, поморец вскочил с клинии и опрокинул стол, повергнув невольниц в ужас. Музыка и голоса смолкли. В абсолютной тишине раздались тяжелые шаги.
Читемо вел Хремета, облаченного в светлые жреческие одежды. За пожилым эбиссинцем следовали ученики и рабы.
– Что вам угодно? – сухо поинтересовался Мэйо, отвернувшись от гостей и глядя поверх невольников, спешно убирающих с пола разбросанные кушанья.
Врач сложил ладони пирамидой. От улыбки часть морщин на его лице разгладилась:
– Повелевающий Водами Инты, благословенный Сопту-хранителем, приказал реке жизни нести мою лодку в эту заводь, дабы я смог врачевать раны молодого животного, принадлежащего его нуну.
Мэйо потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное:
– Мне говорили, ты не лечишь рабов.
– Если Немеркнущий пожелает исцелить сухое древо, все лекари пустыни отложат инструменты и возьмутся за кувшины с водой.
Юноша хмуро кивнул. Он был приятно удивлен, что царевич Сефу смог встать выше предрассудков и проявить дружескую заботу не только на словах, но и на деле.
– Я благодарен Солнцеликому Владыке, – горячо сказал молодой нобиль. – Читемо, отведи уважаемого Хремета к Нереусу.
– Как угодно, господин, – вольноотпущенник замялся. – Ваш отец скоро прибудет сюда. Желаете переодеться в белое?
– Да, – решительно ответил Мэйо. – Я хочу принести жертву Асглэппе и попросить о скорейшем исцелении моего раба.
– Элиэна подготовит молельную комнату, – пообещал Читемо.
Юный поморец выбрал тогу с синей каймой и перевязал ее широкой поясной лентой, как было принято среди его соотечественников. Элиэна украсила волосы нобиля серебряной диадемой. Затем рабыня надела на запястья Всадника спиралевидные браслеты с головами черных морских драконов и отвела Мэйо в молельную комнату.
