Не могу терпеть, сокращаю расстояние, чуть ли не соскакивая с Серого, касаюсь губами губ его брата, умирая от этой потребности и от обрушившейся на меня волны кайфа, стоит лишь прикоснуться к нему!
За спиной матерится глухо Серый, одним движением возвращая себе преимущество и наказывая меня за своеволие жестокими грубыми движениями, которые мне сейчас тоже только в кайф, потому что продлевают удовольствие! С ума сводят окочательно!
Черный, перехватив меня за подбородок двумя пальцами, сжимает губы, лицо его напряженное. И взгляд — пробивающий насквозь.
— Будешь, — четко говорит он, утверждая для себя то, чего добивался от меня, — никуда не денешься. Никуда.
На этой фразе меня и разрывает на части от кайфа.
Ни мыслей не остается в моей вселенной, ни вопросов. Ни сомнений.
И, когда меня выносят из машины, на руках, наряженную только в белую рубашку Серого, ситуация никак не меняется.
Потому что вселенная моя полна звезд. А больше в ней ни для чего места нет.
Пока, во всяком случае.
— Явилась…
Я чуть удивленно торможу на пороге, потому что такой встречи точно не ожидала, но мама больше ничего не говорит, молча сторонится, позволяя мне войти.
И я делаю шаг.
Скидываю спортивную сумку на пол, тянусь обнять маму, короче говоря, совершаю все те привычные действия, которых, обычно, даже не замечаешь, настолько они естественны. Но не сейчас.
Мама, чуть поджав губы, позволяет себя обнять, но как-то не так. Она у меня и без того не особо ласковая, лишний раз не обнимет, слова доброго не скажет, но обычно после долгой разлуки все было по-другому. По крайней мере, дома мне радовались. И, как мне казалось, искренне.
А мне сейчас так надо чуть-чуть тепла. Ощущения, что я нужна кому-то. Что у меня есть близкие, родные люди, которые любят просто так. Потому что я есть.
Давненько я ничего подобного не испытывала…
Все же, завершение моего контракта, досрочное завершение, свой отпечаток оставило. Никогда не думала, что так получится… А оно получилось.
Совершенно неожиданно для меня.
Мама смотрит странно.
Взгляд ее скользит по мне сверху вниз и обратно, словно выискивая что-то, одной ей заметное. И губы поджимает неодобрительно. Что не так-то? Выгляжу, как обычно… Может, глаза чуть припухшие… Но я тоже человек. И девушка. Могу немного поистерить. Вот и поистерила. Вчера. Вволю.
После того, как дверь апартов за собой закрыла. Навсегда отрезая эту часть своей жизни. Это недолгий, но такой безумный период.
Братья Жнецы исчезли из моей реальности так же резко, как и появились. И так же бесследно. Хотя… Нет. Следы остались. На мне. И, похоже, во мне тоже. Но последнее еще неясно, меня только утром сегодня, в автобусе, осенило.
Осенило и пробило такой дрожью, что до сих пор мурашки на коже держатся, блин!
Я на последних нервах домой доползла.
Я тепла хочу!
К маме!
Чтоб тупо обняли и пожалели! И ни о чем не спрашивали!
Почему я не могу даже такой малости себе потребовать?
— Мам, в чем дело? — у меня нет сил сейчас разговаривать, но делать вид, что не замечаю маминого недовольства, тоже не могу.
— В чем дело? Это ты мне расскажи!
Судя по тону и по кулакам, упершимся в бока, мама настроена на скандал. Почему-то. Какой-то.
— Мам… Я устала… — мне до слез хочется тишины и спокойствия. И я изо всех сил пытаюсь показать это маме.
Просто посмотри на меня.
Просто пойми…
— Устала? От чего? Шароешиться со всякими бандюганами?
— Что?
Я не выдерживаю, падаю на табуретку, пытаюсь стянуть кроссовок, но так и замираю, согнувшись в три погибели, когда слышу:
— Что слышала! Ты думала, что никто ничего не узнает? Хороша у меня дочка! А знала я, что не надо было вам ехать никуда! Жили бы здесь с Костиком, глядишь, уже и внуками бы меня порадовала! Но тебе, тварюке, город был надобен! Да? В кого ты такая? На передок слабая?
— Мама… — я реально не верю в то, что слышу. Это мама обо мне? Ошибка же…
— Весь поселок знает уже! — мама не слышит меня, мама пользуется возможностью высказать давно накипевшее, как я понимаю… — Ты хоть понимаешь, каково мне? А отцу? А Ромке? Его в школе задразнили уже!
— Да о чем ты? — повышаю я голос, поднимаясь с пуфика, — что за бред?
— Бред? — мамино лицо краснеет от натуги, а в голосе появляются визгливые базарные ноты. Она у меня умеет лаяться на рынке так, что все окрестные собаки подвывают. — Бред? Да ты, дрянь такая, Костика бросила! Скажешь, нет? А сама сбежала к бандитам! И жила с ними! За деньги! Шлюха! Костик все рассказал!
— Мама… — я настолько ошеломлена, что даже слов не нахожу нужных, тех, которые заставят маму поверить мне… Наверно, нет таких слов… Наверно…
— Что “мама”? — еще больше повышает голос она, — приехала она… Солнышко ясное! И сообщение еще это прислала, голосом, главное! “Мама, я еду”, — передразнивает она меня, — чего ж не позвонила? Стыдно стало? Костик, бедненький, до сих пор вздрагивает, когда о тебе говорят! Инвалидом его твои любовники сделали! Мешал?
— Не мешал! — я тут уже прихожу в себя, потому что… Да потому что нельзя так! Это что-то чудовищное! — Он меня продал, мама! Продал этим бандитам!