— Ой, ври, да не завирайся! — машет рукой мама, — придумала сказочку! Много в интернетах своих сидишь, голову себе свернула! А я говорила, нечего столько сидеть! Надо нормальную работу находить! Чтоб мыслей всяких не было в башке! А то захотелось ей сладкой жизни, ты посмотри… Костик не нужен стал, побогаче нашла! А чего тогда приперлась? Надо было сразу уж на лимузине приезжать, как та шлюха из кино! Или что? Кино кончилось, да? Выкинули тебя? Думала, тут, в доме родительском примут? А о родителях не подумала вообще!
Каждое мамино слово — грязный плевок мне в лицо.
Смотрю на нее и не верю, что эта кричащая базарная тетка — моя мама. Что она меня рожала, кормила грудью, любила, наверно, когда-то… По-своему… А сейчас ничего ведь этого нет… Ничего не осталось… Когда исчезло?
Мне так плохо становится, так тяжело в груди!
И невыносимо оставаться здесь, в месте, которое я считала своим домом.
Настолько невыносимо, что я не выдерживаю, разворачиваюсь и выхожу за дверь.
Мама что-то кричит мне вслед, а затем швыряет в спину мою сумку, забытую в коридоре.
Это — словно финальный аккорд.
У меня подкашиваются ноги, хватаюсь за перила… И, на автомате подхватив сумку, спускаюсь вниз.
Ничего не вижу перед собой, только слезы в глазах.
И в голове — грязные комья маминых слов. Я же даже сказать ничего не успела. А она настолько была уверена в своей правоте, что и слушать не стала бы…
Почему она так уверена? За что? Чем я заслужила?
Прохожу мимо лавочки, где заняли оборону соседи, они прекрасно слышали каждое слово из нашего скандала.
Но мне сейчас плевать на их жадные до чужих эмоций лица.
На автомате топаю в соседний двор, там без сил падаю на скамейку на детской площадке.
И смотрю на древнюю лазилку, помнящую еще мои руки. Она деревянная, эта лазилка. Столько заноз от нее словила… И столько радости было, повиснуть на ней вниз головой… Мир тогда, перевернутый и странный, все же казался добрым.
Оставляю сумку на скамейке и иду.
Подпрыгнув, легко перемахиваю через верхнюю планку, цепляюсь ногами и повисаю вниз головой.
Перевернутый мир.
Или как раз самый нормальный?
Хочется закрыть глаза и открыть их снова во вчерашнем дне.
Там, где я в руках Серого, в его рубашке… И взгляд его брата, физически плотный. Настойчивый. Жадный. И слова его: “Будешь с нами? Поедешь?”
И я отвечаю правильно в этот раз.
Я говорю:”Да”.
Ноги в старых серых кедах я замечаю не сразу. Погружаюсь в воспоминания о своем последнем счастливом дне. Верней, о минутах счастливых.
Когда Серый нес меня в апарты, укутанную в его рубашку, а я смотрела то в его глаза, то в сторону его брата, который шел рядом и чуть впереди, словно закрывая своей широченной спиной меня от праздных взглядов.
Такой защищенной я себя, наверно, никогда больше не ощущала…
Зачем я все разрушила? Ну не дура ли? Однозначно, дура…
— Данка? — тихий голос вытаскивает из воспоминаний, — ты чего?
Открываю глаза, изучаю кеды.
Затем скольжу выше взглядом по загорелым ногам в цыпках, рваным джинсовым шортам, грязнущей объемной футболке. И, наконец, к хмурому удивленному лицу и шапке черных волос. Брат.
Покачнувшись, упираюсь ладонями в землю, потому что турник неожиданно таким мелким стал. А был — высоченный…
И ставлю ноги на землю.
Поднимаюсь, ловлю головокружение, и Ромик меня подхватывает.
— Блин! Ты чего? Садись, давай…
Я сажусь, он устраивается рядом.
Смотрю на брата, так сильно вытянувшегося с того момента, как видела его в последний раз, и, не удержавшись, обнимаю.
Знаю, что вывернется, он терпеть не может всех этих нежностей, возраст такой жеребячий, но мне дико хочется почувствовать хоть что-то родное тут, где, как выяснилось, все не так, как я думала.
Что-то стабильное в перевернутом мире.
И Ромик, словно поняв мою нужду, замирает на мгновение, сопит и неожиданно сам тянется ко мне, обнимает, обхватывает своими сухими жилистыми лапами, стискивает.
— Блин… Данка… Мать так орала, я с соседнего двора услыхал…
— Да пофиг… — бормочу я, с наслаждение вдыхая его запах, уже не ребенка, а такого, вполне себе серьезного пацана, и дымком сигарет от него тянет, и парфюмом каким-то, но все равно что-то улавливается до слез родное.
Когда Ромика принесли из роддома, я не могла нанюхаться его запахом, таким он мне сладким казался, нежным-нежным… И сам братишка, крохотный, беспомощный, краснолицый, вызывал умиление и желание защитить.
— Здоровый стал, — говорю я, оторвавшись, наконец, от него и рассматривая пристально, — меня уже обогнал по росту.
— Тоже мне, сложность, — хмыкает Ромик чуть презрительно, — ты мелкая, чего тебя обгонять…
— Как ты тут? — спрашиваю я, усаживаясь ровнее на лавочке и рассматривая брата.
— Да норм, — пожимает он плечами, — че мне будет? Ты сама как?
— Как видишь… — кривлю я губы, — домой приехала, вот…
Фраза получается горькой. И обиженной.
Не хочу, чтоб она так звучала, но иначе не выходит пока что. Может, потом, когда чуть-чуть в себя приду…
— Блин… — вздыхает Ромик, — ты бы хоть написала, что приезжаешь… Я бы предупредил. Мать уже неделю с ума сходит. Как этот козел вернулся в город.