– Прости. – Лицо Люсьена мрачнеет. – Я слишком поспешил?
Сквозь ткань палатки я вижу очертания Малахита, переминающегося с ноги на ногу. Я не могу. Не могу убить его здесь – Малахит узнает. Малахит отыщет меня. Он всегда представлял угрозу, не так ли? Но есть иной способ, настаивает рациональная часть моего существа, заталкивая влюбленную дурочку, рискующую все погубить, как можно глубже.
– Все это так внезапно. Мне… Мне нужно время, – говорю я. – Час? Возможно, два? Этого хватит, чтобы собраться с мыслями.
Люсьен кивает.
– Конечно.
– Может, потом мы могли бы встретиться наедине? – Я стреляю глазами в сторону Малахита, с намеком. – Только ты и я?
Кронпринц Каваноса улыбается мне, словно ягненок волку.
– Мне бы этого очень хотелось.
КАК И МНЕ, – облизывается голод.
Мы с Люсьеном договариваемся встретиться ровно в полночь возле скрюченного тиса у восточной охотничьей тропы. Когда он уходит, на лице у него сияет все та же восхитительная улыбка, и кажется, что половина моей груди разрывается, а вторая половина хочет взлететь. Каждый кусочек моего существа рвется надвое.
Я слышу, как Малахит сообщает принцу, прежде чем звук их шагов удаляется, что тревога оказалась ложной; стражники не нашли ни бандитов, ни разбитого ими лагеря. Кого бы ни увидел дозорный, они испарились. Если вообще существовали.
Поскольку разбойничья угроза миновала, начинается ужин.
Тяжелый деревянный стол, который пришлось тащить бог знает какому количеству слуг, стоит под белым тентом с открытым фасадом. Стол уставлен серебряными приборами и блюдами на любой вкус. Очередная строгая дворцовая церемония приходит в действие, когда мы рассаживаемся, как и всегда, по рангу. Все абсолютно так же, как при дворе, за исключением того факта, что большинство из нас одеты довольно буднично. Юноши в штанах и свободных рубахах едва уловимо нервничают. На девушках льняные платья и хлопковые нижние панталоны, макияж более естественный – подкрашенные губы и румяна на щеках. Трапеза проходит шумно – без родительского надзора отпрыски знати, как я понимаю, чувствуют себя гораздо свободнее. Они пьют и флиртуют куда энергичнее, чем обычно, но под бдительным надзором Уллы ничего не выходит из-под контроля. Крепкий аромат вседозволенности и свободы, слаще любого летнего цветка, витает в теплом ночном воздухе. Светлячки вьются вокруг масляных ламп, закрепленных под навесом на столбах, осколками звездного света отражаясь в доспехах стражников.
Фиона сидит рядом со мной, неустанно поддразнивая меня всякий раз, когда мы с принцем встречаемся взглядами. Я ем мало, мои нервы натянуты как струна. И’шеннрия не смогла отправить меня со свежим мясом, поэтому положила в сундук сушеную печень. Это не идеально, но мне нужно продержаться всего один день. Или даже меньше. До полуночи осталось всего несколько часов.
Я расставила идеальную ловушку. В которой я сама – идеальная приманка. Я настолько идеально сыграла свою роль, что Люсьен в нее влюбился. Или – все-таки влюбился в меня? В монстра, скрывающегося внутри? В сиротку без сердца?
НЕВОЗМОЖНО, – гремит голод.
Принц Люсьен сидит во главе стола, едва притрагиваясь к еде, и украдкой посматривает на меня поверх бокала с водой. Когда наши взгляды пересекаются, он улыбается, и сердце в моем медальоне готово разорваться на части. Он берет кубок, чтобы сказать тост, и внимание всего стола обращается к нему.
– Вы, собравшиеся здесь, те немногие привилегированные, – начинает Люсьен, – кого я выбрал в свидетели зарождения нового курса. В ближайшие несколько дней будущее Ветриса и всего Каваноса будет определено.
Кто-то вежливо хлопает. Люди за столом шепчутся, ведь он, конечно же, говорит о предстоящей помолвке. Будущее Ветриса связано с ним и его принцессой-консортом, которая, без сомнения, сидит за этим столом. Взгляды падают на меня, но я не отвлекаюсь от пузырьков в бокале вина. Я и так знаю больше прочих. Я знаю, чем все закончится, а они – нет.
И Люсьен в особенности.
– Вы новая надежда Ветриса, – продолжает принц. – Мои сверстники, которые однажды обретут власть и вступят в свои права. Я тоже скоро обрету власть. – Он переводит взгляд с меня на лорда Грата, на Фиону, на каждого по очереди. – Я не мой отец, – продолжает он. – И не стану держать вас в страхе так, как он держит ваших родителей, грозя лишить благосклонности или власти. В моем Ветрисе, когда я взойду на трон, со страданиями не будут мириться.
Люсьен смотрит за спины придворных – на слуг, шокированную Уллу, на стражей.
– Все мы выросли в мире, опустошенном войной. Видели ветеранов, наших родителей, бабушек и дедушек, дядюшек и тетушек, людей, которые трудятся на наших полях, управляют нашими экипажами, – все они пострадали от Пасмурной войны. Мы видели, как старшее поколение заставляет Ветрис неустанно двигаться по дороге ненависти и боли – ордалия за ордалией.
Аристократы перешептываются друг с другом, но Люсьен повышает голос.
