Уже в который раз Филипп пристально вгляделся в округлое детское личико с невыразительными, зачастую неправильными чертами. Его мать… Это слово вызвало в памяти Филиппа образ другой женщины, Амелии Аквитанской, которую он называл мамой и любил ее как мать. А когда ее не стало, он почувствовал себя круглым сиротой, так горевал по ней, так печалился… Да, именно тогда он потерял свою мать, свою НАСТОЯЩУЮ мать.
Филипп тряхнул головой, возвращаясь к действительности, и вновь сосредоточил свое внимание на портрете. Какой же она была в самом деле — женщина, что родила его? Отец безумно любил ее, до помрачения рассудка любил; ради нее готов был разжечь междоусобицу в королевстве, возненавидел родного сына за ее смерть, двадцать лет растратил впустую, живя одними лишь воспоминаниями о ней. Во всех без исключения балладах о родителях Филиппа непременно воспевается изумительная красота юной галльской принцессы, да и старые дворяне утверждают, что герцогиня Изабелла была блестящей красавицей. А вот на портрете она неказистая простушка; и не только на этом портрете, но и на трех остальных — в спальне отца, в столовой и в церемониальном зале — она такая же самая, ничуть не краше. Так где же правда? — сколько помнил, спрашивал себя Филипп и не находил ответа…
И вдруг его осенило! Как-то, без малого четыре года назад, дон Фернандо вознамерился было послать императору в подарок портрет Бланки, но ничего путного из этой затеи не вышло — все портреты были единодушно забракованы на семейном совете как в крайней степени неудачные, совершенно непохожие на оригинал. Некоторые мастера объясняли свое фиаско неусидчивостью Бланки, иные нарекали, что ее лицо слишком уж подвижное и нет никакой возможности уловить его постоянных черт, а знаменитый маэстро Галеацци даже набрался смелости заявить королю, что с точки зрения художника его старшая дочь некрасивая. Филипп был возмущен этим заявлением не меньше, чем король. Уже тогда он находился во власти чар Бланки, все больше убеждаясь, что она — самая прекрасная девушка в мире (после Луизы, конечно), и речи маэстро показались ему кощунственными. Тогда, помнится, он взял слово и с горяча обвинил самого выдающегося художника современности в бездарности, а все современное изобразительное искусство — в несостоятельности.
Так может, подумал Филипп, и его мать была красива именно такой, особенной красотой, для которой художники еще не изобрели соответствующих приемов, чтобы хоть в общих чертах передать ее мазками краски на мертвом холсте?..
— Ладно, — наконец, отозвался герцог, нарушая молчание. — С прошлым мы покончили, теперь пришло время поговорить о настоящем и будущем. Присядем, Филипп.
Подстроил ли так герцог с определенным умыслом, или же это получилось невзначай, но сев в предложенное ему кресло, Филипп почти физически ощутил на себе взгляд своего пра-пра-прадеда, маркграфа Воителя. Давно почивший в бозе славный предок сурово взирал с портрета на своего здравствующего потомка, казалось, заглядывая ему в самую глубь души, угадывая самые сокровенные его мысли…
Герцог устроился в кресле напротив Филиппа, положил локти на подлокотники сплел перед собой пальцы рук.
— Надеюсь, сын, ты уже догадался, о чем пойдет речь? (Филипп утвердительно кивнул). Так что я не вижу необходимости во вступительном слове или в каких-либо напутствиях. Вскоре тебе исполнится двадцать один год, ты уже взрослый человек, ты князь, суверенный государь, и в твоем возрасте, при твоем высоком положении тебе совсем не гоже быть неженатым.
По своему горькому опыту герцог знал, как подчас бывает больно слышать слово «вдовец», поэтому и сказал: «неженатым». Филипп понял это и взглядом поблагодарил его за деликатность.
— Всецело согласен с вами, отец. Признаться, я даже удивлен, что вы так долго не заводили со мной разговор на эту тему.
— Когда мне стало известно, — объяснил герцог, — что на следующий день после возвращения ты отправил к кастильскому королю гонца с письмом, в котором (но это лишь мои догадки, имей в виду) ты попросил у него руки принцессы Элеоноры, я решил обождать, пока ты не получишь ответ.
— Ага, вот оно как… — пробормотал Филипп, краснея. — Понятно…
Он умолк и в замешательстве опустил глаза. Он не знал, что и ответить. Лгать не хотелось, а сказать правду… Ему было стыдно, он был ужасно зол на себя — и не только на себя. Из чувства обиды и мести он всячески оттягивал свой брак с Норой, чтобы заставить дона Фернандо понервничать, а когда, наконец, решился, то получил отказ — и ни от кого иного, как от своего друга Альфонсо…
