Однако с тех пор литовские князья никак не могли забыть о потерянных территориях, также как и русские короли частенько вспоминали о том, что в былые времена северо-восточные княжества безоговорочно признавали верховенство над собой киевского престола. Несколько лет назад король Руси Роман II и великий князь Литовский Витовт IV решили, что настало время восстановить историческую справедливость, и, заключив между собой союз, начали активно готовиться к предстоящему освобождению своих, как не уставал повторять король Роман, «исконных территорий».
Московиты, которые, впрочем, и сами постепенно стряхивали с себя татарское иго, в принципе не имели ничего против братской помощи со стороны Руси, однако цена, запрашиваемая Киевом за эту помощь — так называемое воссоединение, — многим казалась непомерно высокой. И до монголо-татарского нашествия восточные славяне, этот конгломерат из множества разных племен, никогда не чувствовали себя единым народом, а после раздела их шаткой общности — старокиевского государства, северо-восточные славяне оказались в совершенно иных геополитических условиях, нежели их сородичи на юге и юго-западе. Двухсотлетнее пребывание под азиатским игом не могло не отразиться на психологии московитов, их национальном характере и культуре, жизненном укладе и, естественно, на самой форме московской государственности, которая была по-азиатски деспотичной.
Пожалуй, самым проевропейски ориентированным слоем московского общества являлось духовенство, поскольку оно напрямую зависело от Константинопольского патриаршего престола и большинство высших церковных постов в Московской метрополии занимали либо греки, либо русские. Именно епископы были единственными в Московии, кто безоговорочно поддержал идею Романа II об объединении двух восточно-славянских государств, а несколько позже (но с существенными оговорками) и идею папы Павла VII о воссоединении двух христианских церквей. Однако ни то, ни другое не нашло широкой поддержки ни у простонародья (хотя его мнения никто не спрашивал), ни среди московской знати. Московиты уже начинали осознавать себя нацией, отдельным народом, и предпочли бы еще на век-полтора оставаться под татарским игом, но сбросить его самим, собственными силами, сохранив при том свою самобытность и свою государственность.
Поэтому русский король, не придя к согласию с московским царем, заключил союз с великим князем Литовским, чтобы общими усилиями освободить Московию от ига неверных (пусть даже вопреки воле самих московитов) и присоединить ее к Руси, уступив Карелию Литве.
Обеспокоенный столь решительными намерениями Романа II, а также его настойчивыми утверждениями о том, что московиты никакой не народ, но лишь неотъемлемая часть единого русского народа, московский царь спешно отправил на запад представительную делегацию во главе с князем Николаем Рязанским и боярином Василием Козельским, целью которой было поелику возможно постараться настроить католических государей против Руси и Литвы, всеми средствами дипломатии (и не только дипломатии) сорвать вербовку ими наемников и закупку военного снаряжения для похода на Московию, а если получится — то и расстроить готовящееся объединение церквей.
Побывали Московиты и в Тулузе, где по прискорбному стечению обстоятельств в то же самое время находился Филипп — после успешной операции по захвату Байонны он приехал на несколько дней погостить у своего дяди, короля Робера, и повидаться со своим побочным братом, архиепископом Марком.
Первое знакомство Филиппа с московитами нельзя было назвать приятным. На второй день после их приезда между ним и боярином из свиты Николая Рязанского вспыхнула ссора из-за одной барышни, фрейлины королевы Марии Фарнезе. Московит повел себя с девушкой самым недостойным образом: подарил ей несколько соболиных шкурок и потребовал, чтобы она тут же оплатила ему «натурой». Однако девушка оказалась порядочной, она не хотела терять невинность ради каких-то соболиных шкурок — но, с другой стороны, и со шкурками ей было жаль расставаться. Боярин был неумолим — либо то, либо другое; поэтому барышня обратился за помощью к известному защитнику женщин Филиппу. Тот принял ее заботы близко к сердцу; ему очень понравилась девушка, к тому же его несказанно возмутила извращенность боярина, который сделал подарок не в благодарность за любовь, а наоборот — требовал любви в благодарность за подарок. В пылу праведного гнева Филипп обозвал московита жалкой утехой мужеложца — просто так обозвал, без всякой задней мысли, в его лексиконе это было одним из самых язвительных оскорблений, — и, что говорится, попал не в бровь, а в глаз. Как выяснилось позже, боярин, хоть и не был от природы гомосексуальным, в отроческие годы нежно дружил с юным царевичем, теперешним царем, чья слабость к молоденьким мальчикам была общеизвестна.
