— Что-то такое я слышал, — кивнул Филипп. — Но, насколько мне известно, этим промыслом они занимаются небольшими бандами и уж тем более не афишируют своей принадлежности к ордену.
— Что правда, то правда, — согласился Шатофьер. — Обычно они переодеваются и избегают нападать на вооруженные отряды. А тут черт-те что: все одеты в иезуитскую форму, да еще и с боевыми штандартами. Если я не ошибаюсь, это знамена командорства Сан-Себастьян.
— М-да, в самом деле… Чертовщина какая-то!
Клипенштейн деликатно прокашлялся.
— Прошу прощения, милостивый государь, — обратился он к Филиппу. — Как я понимаю, вы монсеньор Аквитанский-младший.
— А отныне и ваш должник, — ответил Филипп. — Какими ветрами, столь счастливыми для нас, занесло вас в наши края?
Тамплиер улыбнулся.
— Смею надеяться, что ваш край вскоре станет не чужим и для меня.
— О! — радостно произнес Эрнан. — Вас назначили главой одного из гасконских командорств? И какого же?
— Берите выше, брат. Магистр Рене де Монтальбан после ранения в Палестине решил удалиться на покой в наш мальтийский монастырь и попросил гроссмейстера освободить его от обязанностей прецептора Аквитанского…
— Стало быть, вы назначены его преемником, — понял Филипп. — Очень мило. Но как вы оказались именно здесь? Верно, уже начали проводить смотр командорств?
— Нет, монсеньор, только собирался. Прежде всего, я хотел представиться вам и вашему отцу, как этого требует устав нашего ордена, но в Тарасконе я вас уже не застал, поэтому вместе с отрядом отправился вдогонку за вами. По счастью, я избрал более короткий путь, чем вы.
— И представились нам самым лучшим образом, — добавил Филипп. — Думаю, нет нужды особо оговаривать, что ни у меня, ни у моего отца не будет никаких возражений против вашей кандидатуры как прецептора Аквитанского. Надеюсь, теперь вы присоединитесь к нам? По моим сведениям, король Наварры пригласил вас участвовать в праздничном турнире в числе семи зачинщиков.
— Да, это так, — кивнул Клипенштейн. — Однако я вынужден отказаться от вашего любезного предложения продолжить путь вместе. До начала турнира еще больше двух недель, и я намерен за это время посетить несколько ближайших командорств.
— Что ж, удачи… Но, полагаю, вы не откажетесь провести этот вечер и ночь в моем замке Кастельбелло, что в трех часах езды отсюда. Мы остановимся там на пару дней, чтобы похоронить погибших и позаботиться о раненных.
— О да, конечно, — сказал Клипенштейн. — С огромной радостью мы воспользуемся вашим… — Вдруг лицо его вытянулось от удивления, брови взлетели в верх, и он во все глаза уставился на предводителя иезуитов, которого, уже без шлема, вел к ним Габриель. — Ба! Родриго де Ортегаль! Прецептор Наваррский собственной персоной. Ну и дела!
Филипп внимательно всмотрелся в холодные, безмолвные черты лица иезуита.
— А хоть и сам Инморте. Кто бы он ни был, это не помешает нам допросить его с пристрастием.
— А еще лучше будет немедленно повесить его на ближайшем суку как лесного разбойника, — послышался рядом гневный голос герцога. Он подъехал к ним на лошади, с окровавленным мечом в руке и посмотрел на прецептора ненавидящим взглядом. Затем повернулся к своему оруженосцу: — Эй, Лоррис! Неси сюда веревку. Сейчас мы вздернем этого мерзавца.
— Постой, Лоррис! — властно произнес Филипп. — Это мой пленник, отец.
— Ну и что? Любой иезуит заслуживает смерти. А прецептор — подавно.
— Простите, отец, — Филипп был непреклонен, — но это Беарн, государь здесь я, и мне решать, как поступить с моим пленником. Первым делом его следует допросить; надеюсь, в Кастельбелло найдется мало-мальски искусный палач, который сумеет развязать ему язык.
Клипенштейн покачал головой.
— Боюсь, что безнадежно, монсеньор.
— Что вы имеете в виду? — спросил Филипп.
— Все посвященные в тайны ордена иезуиты крепко держат язык за зубами. Разумеется, я не стану утверждать, что Инморте навел на них чары, но мне известно несколько случаев, когда попавшие в плен к сарацинам и маврам командоры ордена сходили с ума под пытками, так и не проронив ни слова.
— Точно, — подтвердил Эрнан. — Я тоже об этом слышал.
— Ага, — сказал Филипп и вновь поглядел на прецептора.
В ответ тот лишь искривил губы в едва заметной ухмылке. Лицо его оставалось таким же холодным и беспристрастным, а взгляд был исполнен решимости, в нем ярко пылал огонь фанатизма.
«Нет, — понял Филипп. — Он не заговорит. Он умрет или сойдет с ума под пытками, но будет молчать до конца. Что-что, а подбирать верных соратников Инморте умеет. Пожалуй, лучше будет последовать совету отца и вздернуть его. Однако…»
И тут Филипп принял решение, которое потрясло и возмутило не только герцога, патологически ненавидевшего иезуитов, но и всех без исключения гасконцев и тамплиеров. Он отпустил Родриго де Ортегаля на свободу!
Когда страсти поутихли, Филипп уточнил, что прецептор может сесть на лошадь и беспрепятственно удалиться на двести шагов в любую сторону, после чего он становится свободным в полном смысле этого слова, без каких-либо гарантий личной неприкосновенности.
