«Своенравная сучка, — думал он. — И вздорная. Очень вздорная, раз с такой легкостью пренебрегла дворцовым этикетом и элементарными правилами хорошего тона, лишь бы досадить претенденту на ее руку. Поставить его на место, продемонстрировать свою независимость и полное безразличие к нему. „Оставь надежду всяко…“ Впрочем, нет. Будь я ей совершенно безразличен, она бы не стала выкидывать такие штучки».
При зрелом размышлении Филипп пришел к выводу, что выходка Маргариты свидетельствует скорее о крайнем раздражении, обиде и даже уязвленной гордости. И причиной этому, вне всякого сомнения, был он. Вероятно, подумал Филипп, Маргарита все-таки решила остановить свой выбор на нем — и теперь досадует из-за этого, чувствует себя униженной, потерпевшей поражение. Тогда ее отсутствие на обеде, да еще под таким смехотворным предлогом, что бы там не говорил Альбре, очень хороший знак. Филипп добродушно улыбнулся своему отражению в зеркале и дал себе слово, что в самом скором времени он заставит Маргариту позабыть о досаде и унижении, которые она испытывает сейчас.
— Да перестань ты глазеть в это чертово зеркало! — раздраженно произнес Гастон. — Вот еще франт — все прихорашивается и прихорашивается! И так уже смазлив до неприличия. Ну прямо как девчонка.
Филипп перевел на кузена кроткий взгляд своих небесно-голубых глаз.
— И вовсе я не прихорашиваюсь.
— Ну так любуешься собой.
— И не любуюсь.
— А что же?
— Думаю.
— И о чем, если не секрет?
Какое-то мгновение Филипп колебался, затем ответил:
— А вдруг Маргарита окажется выше меня? Ведь не зря же меня прозвали Коротышкой, я действительно невысок ростом.
— Для мужчины, — флегматично уточнил Габриэль.
— Зато она, говорят, высокая для женщины.
— Вот беда-то будет! — ухмыльнулся Гастон. — Настоящая трагедия.
— Ну, насчет трагедии ты малость загнул, — сказал Филипп. — Однако…
— Однако в постели с высокими женщинами ты чувствуешь себя не очень уверенно, — закончил его мысль Гастон. — Уж эти мне комплексы! Право, не понимаю: какая, собственно, разница, кто выше? Лично меня это никогда не волновало.
Филипп смерил взглядом долговязую фигуру кузена и хмыкнул.
— Ясное дело! Вряд ли тебе доводилось заниматься любовью с двухметровыми красотками.
Альбре хохотнул.
— Твоя правда, — сдался он. — Об этом я как-то не подумал. По видимому, не суждено мне узнать, каково это — трахать бабу, что выше тебя.
Филипп брезгливо фыркнул. Несмотря на свой большой опыт по этой части (а может, и благодаря ему), он всячески избегал вульгарных выражений, когда речь шла о женщинах, и без особого восторга выслушивал их из чужих уст.
Симон, который все это время сидел на подоконнике, размахивая ногами и что-то мурлыча себе под нос, вдруг проявил живейший интерес к их разговору.
— А что? — спросил он у Филиппа. — Ты собираешься переспать с Маргаритой?
Филипп ничего не ответил и лишь лязгнул зубами, пораженный нелепостью вопроса.
Гастон в изумлении уставился на Симона.
— Подумать только… — сокрушенно пробормотал он. — Хотя я знаю тебя почитай с пеленок, порой у меня создается впечатление, что ты строишь из себя идиота. Нет-нет, я уверен, что это не так, но впечатление, однако, создается. Не стану говорить за других, но лично для меня нет ничего удивительного в том, что Амелина погуливает на стороне. Еще бы! C таким-то мужем…
Симон покраснел от смущения и часто захлопал ресницами.
— Ты меня обижаешь, Гастон. Ну, не догадался я, ладно, всякое бывает. Как-то не думал об этом раньше, вот и все.
— А что здесь думать, скажи на милость? Прежде всего, Филипп собирается жениться на Маргарите, и потом… Да что и говорить! Это же так безусловно, как те слюнки, что текут у тебя при мысли о вкусной еде. Разве не ясно, что коль скоро такой отъявленный бабник, как наш Филипп, заявился в гости к такой очаровательной шлюшке, как Маргарита, то без перепихона между ними уж никак не обойдется.
— А может, все-таки ОБОЙДЕМСЯ без «перепихона»? — вежливо осведомился Филипп.
— Что?.. А-а, понятно! Не очень, кстати, удачный каламбур. — Гастон усмехнулся и тряхнул головой. — Чертова твоя деликатность! Просто уму непостижимо, как в тебе только уживаются ханжа и распутник.
Филипп хотел было ответить, что распущенность распущенности рознь и что разборчивость в выражениях еще не ханжество, но как раз в это мгновение дверь передней отворилась и в гостиную заглянул принцев паж д'Обиак — светловолосый паренек тринадцати лет с вечно улыбающимся лицом и легкомысленным взглядом красивых бархатных глаз.
— Монсеньор…
— Ты неисправим, Марио! — раздраженно перебил его Филипп. — Пора уже научиться стучать в дверь.
— Ой, простите, монсеньор, — извиняющимся тоном произнес паж, тщетно пытаясь изобразить глубокое раскаяние, которое вряд ли испытывал на самом деле. — Совсем из головы вылетело.
— Это не удивительно, — прокомментировал Гастон. — У тебя, парень, только ветер в голове и гуляет.
— Совершенно верно, — согласился Филипп. — Я держу его у себя лишь потому, что он уникален в своей нерадивости… Так чего тебе, Марио?
