Дмитрий Анатольевич, как величают родителя Дарта, не повышает голоса, но его прекрасно слышно во всей комнате. Он рассказывает о своих сыновьях, о своей гордости, и особенно акцентирует внимание на старшем отпрыске. Даниил мрачнеет, хмурится, немного краснеет и явно нервничает. Это кажется мне забавным, и я зачем-то кладу руку ему на локоть. Дружеский жест и ничего большего с моей стороны. Всего лишь хочу успокоить, показать, что нервничать не стоит, он заслужил хвалебную оду. Но Энакин накрывает мою ладонь своей и, благодарно улыбаясь, заключает наши руки в замок. Вырывать сейчас свою обратно, когда на нас повернуты все головы гостей, кажется высшей степенью шизофренической глупости, поэтому я не начинаю играть в истеричку, а улыбнувшись, поворачиваюсь в зал и сразу нахожу взглядом Эрика. Вижу, как он хмурится, смотря на наши переплетенные пальцы, делает глоток из своего бокала и спрашивает взглядом «Что за тетрис?». Потому что даже с такого расстояния мы всегда можем читать в глазах друг друга… И я вдруг совершенно отчетливо ощущаю… ощущаю его ревность. Настоящую. Неприкрытую. Отчего-то так окрыляющую меня… А отец Даниила — мне не послышалось? — начинает рассказывать обо мне, о талантливом фотографе, о прекрасной девушке… Зачем это все… лучше бы про Андрея что-нибудь сказал…
Я могу стоять здесь всю ночь и кричать Ни-и-и-и-ика, но ты все равно не услышишь… понимаешь?
И я, наконец, понимаю! Я понимаю! Он тоже меня…, да, тоже!
Счастливее этой минуты, кажется, не существует. Я широко и счастливо улыбаюсь, смотря на Эрика, когда Дмитрий Анатольевич заканчивает:
— И не просто фотограф, а невеста моего сына! С которой они вместе поедут в Америку! Так поднимем за них бокалы! Ура!
Под дружное «ура» я, кажется, меркну, наблюдая, как трескается бокал в руках датского принца и с его ладони начинает капать кровь. Он смотрит на меня пару секунду, и в его глазах на побледневшем лице столько боли, что оно рвет мое сердце. Он непонимающе моргает, изучает растерянно, а затем неожиданно усмехается.
«Это ты хотела сказать? Это?»
Глаза наполняются холодным безразличием, когда он отворачивается к испуганной рядом сестре.
А меня колотит, и я не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть.
Глава 33
— Ника, — голос Дарта доносится словно издалека. Он стоит рядом и все еще крепко держит меня за руку. — Не сердись, пожалуйста. Я не хотел, чтобы ты так об этом узнала.
Кровь во мне разгоняется с новой силой, высвобождая праведный гнев.
— Серьезно? Не так узнала? А как, с Килиманджаро бы открытку прислал? В смске бы ребус чирканул? — гневно уточняю я. — А у меня спросить для начала не хотел? Отпусти мою руку!
— Но… твой отец уверил, что ты согласна… — озадаченно сообщает зло.
— Мой отец?
Голова гудит, вся эта обстановка вокруг давит, хочется сбежать, сбежать и научиться дышать заново. Без фальши в легких и смрада в среде. Я собираюсь сделать шаг к выходу, но на мой локоть ложатся стальные пальцы и, больно сдавив, останавливают.
— Ника, сейчас гости будут вас поздравлять. — непроницаемо шепчет тот самый дезинформирующий брехун-отец, не давая возможности сдвинуться с места.
— Не с чем меня поздравлять! — протестую в ответ. — Я не собираюсь…
— Замолчи сейчас же. — тихо и зло грозит он. — Не позорь нашу семью перед всеми этими людьми! Мы с тобой все обсудим дома.
— Папа, ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь! — он оттаскивает меня в сторону, чтобы нас никто не слышал. Смотрит враждебно, словно я не его дочь, а неблагодарное ничтожество. — Его семья помогла нашему семейному делу, без их денег моя компания разорилась бы.
— То есть… — криво усмехаюсь, понимая суть происходящего. — ты меня продал?
— Ну хоть какая-то польза от тебя должна быть. — откровенно выплевывает папа и слова врезаются маленькими острыми шипами, беспорядочно кружащими и режущими кожу. Слезы сами подступают к глазам, но я быстро отворачиваюсь и, подняв немного подборок, приказываю им валить нахрен обратно и помалкивать. Он не заставит меня плакать. Ни хрена. Не дождется.
Мама взволнованно направляется к нам, но до того, как ей удается подойти, он ехидно уточняет:
— Хочешь огорчить маму и оставить ее бедствовать на старости лет? Дело твое…
— Все в порядке? — взволнованно интересуется мама, останавливаясь между нами, переводя взгляд с меня на отца и обратно.
— Да, мам. — вру я и изо всех сил пытаюсь улыбнуться. — Я просто перенервничала, а папа меня успокаивает.
Биологический отец-мудожнец довольно кивает, мама умильно расцветает в улыбке, а я лишаюсь почвы под ногами, потому что не могу найти глазами того, к кому хочу прижаться сейчас больше всего.
Я не знаю, что мне делать, не знаю, как себя вести…
Проще всего — послать всех в гребанный парадайз, чтобы самоудовлетворялись конями. Но… я не могу… Не могу из-за мамы.
