…Аскольд быстро сбежал по ступеням трапа, быстро пожал руку какому-то жирному борову из Администрации губернатора, на которого ткнул пальцем телохранитель «звезды», проигнорировал всех прочих и, выхватив живыми глазами неподвижное желтое лицо Романова, внезапно просиял и, направившись в его сторону – мощные телохранители играючи раздвинули плотную толпу – бросился к тому на шею и ткнулся своими размалеванными бутафорскими губами прямо в серовато-кирпичные губы, не переставая при этом напевать какую-то мелодию.
Явно не свою. Сергей невольно содрогнулся от отвращения, вспомнив о том, что этого человека ему предстоит изображать. Хорошо еще только на сцене, а не в жизни. Хотя кто его знает, как оно все повернется… Сережа прищурился и принялся рассматривать Аскольда. Как ему показалось, тот в самом деле был чем-то похож на него, Сергея, и, хотя это сходство не было явным, оно улавливалось под спудом толстенного слоя косметической штукатурки, покрывавшей лицо «звезды», а главное, в ритмичных движениях высокой и довольно-таки атлетичной фигуры певца.
Сережа прикинул, насколько Аскольд выше Романова и ниже Фирсова, и подумал, что, по всей видимости, если его собственный рост и отличается от роста московского гостя, то на какие-то там доли сантиметра.
В дальнейшем имидж начисто нивелировал природное сходство Принца и Нищина.
Клочковатые волосы Аскольда были выкрашены в платиновый цвет с искусно мелированными зелеными и оранжевыми прядями, которые были гораздо длиннее, чем белые. Лицо было размалевано, глаза подведены черным, бордовые губы резко выделялись на общем фоне, как у дешевого бутафорного вампира в голливудском «ужасняке».
«Клоун, – подумал Сережа. – Чем-то напоминает собутыльника папаши, маляра Сучкова по кличке Гулливер. Маляр Гулливер тоже был сплошь изляпан разноцветной радугой красок.
Одет Аскольд был в какие-то непонятного кроя пестрые шаровары, некое подобие кожаной жилетки поверх строгой белой футболки с надписью «Bloodhound Gang»; пальцы были утыканы вычурными колечками и печатками. В левом ухе красовалось три серьги, в правом – только одна, но, наверно, на граммов на двести, а может быть, и триста, а может – полкило.
Жеманно шепелявя, Аскольд громко приветствовал Романова, причем – как недоуменно констатировал Сережа Воронцов – в его приветствии из семи входивших в него слов шесть были непарламентского толка, а цензурным можно было признать только междометие «Эх».
– А где этот замудонец Фирс? – осведомился затем ретивый гастролер из столицы. – Че-то не вижу я его гугнивого грызла. Ласты он склеил, что ли, от местных сифозных блядей? Такая жинка овергеймная, а он вперед нее выезжает на эту… периферию.
– Да вот он, – спокойно сказал Романов, по всей видимости, привыкший к таким словесным курбетам в исполнении Аскольда, – по моему, его сложно не заметить.
– А, здорово, кессанек! – рявкнул Аскольд, тыча Фирсову пальцем с накрашенным обкусанным ногтем куда-то в район солнечного сплетения. – Где тут какая-нибудь, тачанка, не подогналась… типа колымагу подогнали, или вы думаете, что я по этому дурацкому городу буду пешкарусом рассекать? На джипе не поеду. Только на «лиме» или на «шесть ноль-ноль»!!
Очковая Змея все с тем же каменным выражением подвел столичного гостя к черному «Мерседесу» и распахнул перед ним заднюю дверцу:
– Пожалуйста.
В машину сели один из аскольдовских телохранителей, Тременс, Фирсов и – Сережа Воронцов. Последнего буквально затолкнул в салон Фирсов, который был так замысловато приветствован Аскольдом. Другие телохранители и прочий персонал, прикомандированный к «звезде», должны были поехали на здоровенном двухъярусном «мерсовском» автобусе, в который погрузили аппаратуру и реквизит.
– И как тебе этот городелло? – не унимаясь, продолжал Аскольд, дергая за руку невозмутимого Романова. – Че тут… существовать можно?
– Можно, – сказал тот.
Аскольд покосился на Сережу Воронцова, но ничего по его поводу не высказал, а продолжил рассыпаться в мелких кудрявых словах:
– А то мне какой-то жесткий осел тамбурил, что ему тут чуть рога не отполировали… да, этот puto Отарик продвигал, что его послали на хер, дескать, вся площадь скандировала. Хотя такому уроду, как он, пробить в контрабас – милое дело. Он, в принципе, уже и думал, что могут бока набить…hammer smashed face, блин. Еле сорвал копыта, вошь черножопая! Кстати, ты знаешь, – едва не ткнулся он носом в Романова, – что в Москве слово puto, наверно, скоро запретят по политическим соображениям?
– Почему?
– Потому что президент! Путин он, да? А puto – в переводе с мексиканского наречия испанского языка будет «пассивный педераст».
– А вы тут ни разу не были? – осторожно спросил Фирсов, держа руку на солнечном сплетении – том самом месте, куда восторженно тыкал пальцем Аскольд.
