– Какой, на хер? – отмахнулся тот. – Хотел как-то раз приехать за компанию с проститутками из «Целок», т. е. «Стрелок»… да пережабился я чего-то там… а потом мне подогнали цеповой кокс, я его дернул, а потом соскочил на Ибицу на тусняк… ну, и забил на это гниляковое турне. Кстати, – живо обернулся он к Романову, – знаешь, что я хочу вставить в свой, с позволения сказать, репертуар? Не знаешь, нет, нет, нет?
Андрюшу Вишневского, верно, распирало от избытка энергии: он только что, перед посадкой самолета, удачно употребил в ноздрю «дорогу» кокса.
– No, – ответил Романов почему-то по-английски.
– И не узнаешь… хотя нет, вот послушай… мне идет, а, Борисыч?
И, откинувшись на сиденье, он запел сильным, несколько надорванным хрипловатым голосом:
– На Муррромской доррожке… ста-а-аяли три сосны… прощался со мной ми-и-илый до будущей весны.
Сережа Воронцов подумал, что эта песня довольно хорошо бы вписалась в репертуар какого-нибудь педерастичного хлопца типа Шуры или Бори Моисеева. Да и этот Аскольд тоже потянул бы. Голос у него, надо сказать, довольно сильный и хорошо поставленный – даже неприлично это как-то для российской эстрады, что ли…
– …мой милый воззвра-а-атилса-а-а с краса-а-а…
– Кстати, – сказал Романов, довольно бесцеремонно прерывая арию московского гостя, – я подыскал тебе то, что требуется. Пластичный и артистичный парень, вполне, вполне подойдет.
– Да? – откликнулся тот. – И где же этот же этот хитропродуманный задротыш?
О черт!
– Этот хитропродуманный задротыш – спокойно сказал Сережа Воронцов, – сидит рядом с вами, многоуважаемый кумир миллионов.
Аскольд приблизил к Сергею свое размалеванное лицо и расхохотался.
– Да? – наконец сказал он. – Правда, ты, что ли? А я думал, какой местный хлыщ из администрации! Что-то вид у тебя больно культурный? Потянешь роль-то?
И он фамильярно похлопал Сережу Воронцова по щеке пахнущей каким-то тяжелыми душными духами, сильно смахивающими на женские, рукой.
– Культурный? – переспросил Сережа. – А сейчас? Н-на Муррромской доррожке ста-а-аяли три сосны… прощался со мной ми-и-илый до бу-у-удущей весны-ы!
– Ну… – начал было Фирсов, но Сережа перебил его:
– Хотя можно обновить репертуар тотально. Например, что-то вроде: «Ласточки летают низко, мне в суде корячится „выша-а-ак“!.. секретарша-гимназистка исписала два каррандаша!!» – Сережа нагло глянул прямо в округлившиеся глаза Принца и добавил:
– Это для мерзости ощущений.
Андрюша Вишневский одобрительно хмыкнул. И недаром: Воронцову удалось мгновенно схватить тембр, интонацию и манеру пения Аскольда. Это он увидел по тому, как лезут на лоб глаза Фирсова, которому показалось, что Аскольд начал на бис, но потом выяснилось, что то поет уже Сергей Воронцов.
– О-о! – с уважением выговорил Аскольд. – Не слабый перец! А на меня ты не обижайся. Я же… знаешь анекдот про пипец?
Сережа тяжело вздохнул, по всей видимости, он был обречен натыкаться на любителей рассказывать анекдоты, и ничего хорошего эти встречи ему не сулили.
А Аскольд уже рассказывал:
– В квартире раздается звонок. Мужик открывает типа дверь и видит перед собой здоровенного жирного толстяка. Типа того, который в клипе «Дискотеки „Авария“ грохочет: „Ешшь мяссо!!“ Мужик спрашивает:
– Ты кто такой?
– Я – пипец!
– А почему ты такой толстый?
– Я – не толстый, я – полный!
Засмеялись все, за исключением мистера Романова, который скроил довольно кислую гримасу и настороженно покосился на Воронцова.
Громче же всех смеялся сам рассказчик.
– Я к чему этот анекдот рассказал, – наконец сказал он, совладав с порывом душащего его неудержимого смеха, – чтобы ты понял… как там тебя зовут…
– Сергей.
– Вот-вот… чтобы ты понял, Се…мен, с чем, собственно, тебе придется столкнуться. Я вот такой же, как тот толстый мужик.
Это была первая за вечер мало-мальски человеческая фраза – без винегрета из витиеватой брани, замысловатого русифицированного англо-американского сленга, густо сдобренного интернациональной похабщиной, – которую произнес знаменитый певец и шоумен.
Она же оказалась последней – последней приличной. Сережа Воронцов уже имел несчастье понять, что Аскольд на самом деле – тот самый полный… м-м-м… капут, который тот подчеркнул приведенным анекдотом, потому что уже в момент прилета он был определенно обжаблен, как любил говаривать Алик Мыскин, знаток таких состояний. От «звезды» немного пахло спиртным, но взгляд по-рыбьи бессмысленных, неопределенного цвета глаз с сузившимися зрачками был мутным и неуловимым, и периоды неистового всплеска эмоций, когда Аскольд говорил и жестикулировал без умолку, сменялись кратковременным, но беспросветно угрюмым и зажатым стылым оцепенением.
От алкогольных напитков так себя не ведут. По всей видимости, Аскольд просто находился под воздействием наркотиков – скорее всего, того самого самого «цепового кокса», последствия принятия которого он так красочно живописал.
Впрочем, как оказалось, словесные изощрения и анекдоты про «полных» – это еще не все. Сереже предстояло стать свидетелем куда более впечатляющих выходок «звезды».
– Куда делсси… этот шалапусик?
