– Эк ты загнул, – сказал Фирсов, – мне тут администратор твой подсказал, что тебе надо ехать в студию на сведение твоего очередного альбома.
– Не моего! Не моего!
– Твоего, а чьего же еще, – раздался над его плечом мелодичный женский голос, и Сережа, медленно повернув голову, как это делают в голливудских боевиках заторможенные тугодумы-супермены, у которых даже мозги атлетического телосложения… одним словом, Воронцов увидел Лену Солодову, т. е. нет… теперь, конечно, Фирсову.
– Твой продюсер Боря Эйхман только что звонил на мобильник Романову, – сказала она. – так что поедем все вместе. Там и поправимся, – добавила девушка, отметив его мутный взгляд и «залипающее» лицо – лицо измученного мальчика, которому смертельно хотелось упасть и не шевелиться этак полсуток. Как выяснилось, график «звезд» вообще отличается большой плотностью. Оказалось, что у Аскольда на этот день планировалось не только сведение альбома, но и посещение двух презентаций и одно выступление в сборном концерте на дне рождения какой-то очередной «звездульки». Кроме того, была еще и незапланированная – и откровенно тяжелая – акция: надо было приехать к родственникам трагически погибшего в «Белой ночи» чернокожего танцовщика Лио и выразить им свое сожаление.
Выслушав все это, Сережа Воронцов тяжело вздохнул: да, тяжела ты, доля «суперстара»…
В студию, помимо Сергея, поехали Элтон, он же Валера Сухоруков, три танцовщицы, среди них Лена, и два охранника, шкафовидных детины, каждый из которых был размером примерно с Фирсова. И уж разумеется – погабаритнее Сережи, который на их фоне казался стройным и почти хрупким, несмотря на достаточную атлетичность и статность.
В студии «Аскольда» поджидали два звукооператора и масса еще каких-то людей, профессию которых Сережа даже не сумел выговорить, потому что он выпил два коньячных бокала виски (разумеется, без всякой содовой и льда), а потом «лакирнул» все это дорожкой «кокаина», которую угодливо преподнес ему на зеркале нигер из шоу-балета.
Ишь как вымуштрованы. Неудивительно, что после всего этого Воронцов не смог делать ничего, кроме как блаженно таращиться на ругающегося матом звукооператора и глупо смеяться (Сережа подозревал, что его подпоили нарочно, но не противился – надо же как-то было мотивировать свой отказ участвовать в сведении уже подготовленного для нового альбома материала). В конце концов на него плюнули и, перезвонив его продюсеру, передали трубку Сергею со словами:
– На вот… изволь сам с ним объясняться!
– Андрюша, – зазвучал в трубке мелодичный мужской голос, еле заметно картавящий на еврейский манер, – это Боря Эйхман говорит. Ты что же это, твою мать, косорезишь там в студии?
– Чев-во? – пробормотал Сережа, который, по сути дела, не воспринял ни единого слова, хотя был вполне вменяем. – Это вообще… кто?
Голос осекся, потом через несколько секунд зазвучал снова с утрированной четкостью и сочностью проговариваемых слов:
– Говорит Борис Борисович Эйхман. Твой продюсер, осел. Ты что же это смазал сведение? И голос у тебя… какой-то буторный. Залипаешь, поц, а? Ты что, не мог повременить до вечера. И так две презентации и концерт. А завтра вручение годовой премии «Аполло». Ты не забыл, что ты номинируешься на «Открытие года»? Ты про это хоть не забыл?
– А… ну да…
– Значит, так… сейчас поезжай домой и никуда не вылезай. Отсыпайся.
– Да-да, – проговорил Воронцов, беспомощно глядя на застывшую в пяти шагах от него Лену. – Да? А, ну конечно. А кто там будет?… Что-то я запамятовал.
– Ну, Андрюха, наверно, ты сильно злоупотреблял во время гастролей, – отозвался продюсер. – Слышал я уже про твои приключения в этом… в последнем твоем пункте гастрльного тура. Готовься теперь вот: «желтяки» налабают статьи в полный разворот и еще приврут, суки. А кто будет? Этого, честно говоря, я и сам не помню. Ну… типа… «Би-2» всякие, «Танцы минус», Чичерина… может, «Сплин подъедет.
– В общем, полный саунд-трек «Брата-2»… – резюмировал Сережа.
Голос Эйхмана снова прервался на несколько секунд.
– Не… ну ты, судя по голоску, вообще жестко залипаешь по полной программе, а? – наконец проговорил он откровенно недовольно.
– М-м-м, – лаконично ответил Сережа, который только сейчас до конца осознал, в какое безумие дал себя вовлечь.
– Гы-ымм…
– Иди спи! – раскатисто рявкнул Борис Борисович и бросил трубку. Сережа послушал короткие гудки и со страшной силой осознал, что в этой роскошной, кондиционированной, забитой дорогущей аппаратурой студии он – Нищин…
– Поехали, Андрей, – сказал один из охранников. – А то вам-то еще ничего… а нас Борис Борисыч рассчитает и на ноль умножит, если мы какой-нибудь облом оформим.
– Погодите, – сказал Сережа, который чувствовал себя уже совсем неплохо, если не учитывать того момента, что его соображение резко пошло на убыль, и прибавилось беспричинной тоскливой веселости (как то ни странно звучит), которая вот-вот грозила «оформиться» – по выражению бодигарда – в беспричинный истерический взрыв.
