– Ну что, нашли этого Нищина? Что? А… уже едет? У него что, несколько машин? Ну-ну. Пусть едет.
За решеткой Андрюша неожиданно успокоился и обмяк. Он скорчился на лавке, обняв колени руками, и замолчал. Молчание длилось минут пять, пока наконец Алик не сказал:
– Ну вот, кажется, немного влипли. Ну, почему ты не помнишь телефонов своего дяди или хотя бы какого-нибудь там этакого… ну вот, ты меня понял.
– Понял, – машинально откликнулся Андрюша. – Ну что ж, понятно. Может, так оно и надо?
Мыскин промолчал. Если бы на его месте был Сережа Воронцов, начитанный Сережа, то он не преминул бы процитировать Васисуалия Лоханкина из «Золотого теленка», который вот с таким же жертвенным видом тонко страдал: «А может, так и надо? Может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой конституцией? Да, так надо!»
Но Мыскин не стал сотрясать цитатами сырой воздух «обязьянника». Его необоримо тянуло в сон. Выпитое пиво, казалось, отяжелило тело, веки стали свинцовыми, и через некоторое время Алик оказался в положении Вия, говорившего:
– Поднимите мне веки, не вижу.
Но Алик не стал просить об этом. Утомленный и огорченный, он завалился на лавку и заснул под мутным и остолбенело-укоризненным взглядом своего сиятельного сотоварища по несчастью.
Принц же, словно придавленный случившимся, впервые почувствовал себя простым смертным. Никогда еще не случалось так, чтобы его, Андрея Вишневского, обидели или ущемили в правах. Уж слишком внушительная и влиятельная родня у него была. А тут какие-то менты, каждый из которых не стоил и ногтя начальника дядюшкиной секьюрити Адамова, сажают его, суперзвезду шоу-бизнеса, в кутузку, в «обезьянник». Аскольд и не знал, что существуют такие помещения, в которых было бы так погано. Он вообще с трудом представлял, как можно существовать без кондиционера, без джакузи… а тут его лицом к лицу поставили с таким вопиющим убожеством, что Аскольда чуть было не вывернуло наизнанку. Он с отвращением покосился на храпящего Мыскина. В голове мутилось. Принц спрыгнул со скамьи, а потом вдруг тряхнул решетку и на ленивый вопрос дежурного: «Чего тебе!» – оскалил зубы и с такой гримасой решительно завалился на скамейку и заснул свинцовым сном незаслуженно оскорбленного праведника.
Ему снился Лазурный берег, самопроизвольно танцующие радиомикрофоны и шпиль Петербургского адмиралтейства, почему-то торчащий горизонтально и, как шампур, насаживающий на себя несколько скалящихся в глупых усмешках голов. Одна из них клацнула зубами и спросила:
– Ну и где?…
– Что – где? – ответил Принц и тут же почувствовал боль. С болью пришло осознание того, что это уже не сон. Не открывая глаз, он сделал попытку выцедить какое-нибудь ругательство посквернее, но тут его внушительно вытянули резиновой дубинкой. Его ни разу не били резиновой дубинкой, но он почему-то распознал ее безошибочно.
– Вставай! – рявкнули над ним.
Принц поднялся и начал продирать глаза. Из окружавшего его тумана и выступающих из него мутных полукружий в желтой дымке начали проступать контуры фигур. Лица. Ближе всех к нему выкристаллизовался высокий грузный майор милиции, с желтым лицом и выпуклыми водянистыми светло-голубыми глазами.
Эти-то глаза он свирепо пучил на Аскольда.
– Чего? – выговорил Андрюша Вишневский.
– Он еще спрашивает – чего! – застрекотал майор. – Он еще и спрашивает! Мне тут доложили о твоих художествах, так я вообще не понимаю, почему ты так мирно спишь, когда тебе давно в КПЗ на дюлях кататься пора! Он повернулся к нескольким мужчинам, стоящим у открытой решетки «обезьянника», и бросил:
– Ну… этот?
– Да как же, как же! – ответили ему, и Аскольд с неприятным покалывающим холодком в спине узнал своего «папашу» Гришку Нищина. – Этот!
– Выдумщик он у вас. Он тут говорил, что он звезда эстрады Аскольд, что его дядя и тетя – олигарх, ну и все такое, – хмыкая, сказал майор.
– Да какой он, бляха-муха, там… это мой Сережка, что ж я, не узнаю его, что ли? Он с детства такой немного трехнутый, так что вы на него внимания не это… Он нажрался, спер мою машину и свалил из города.
– Да какой ты мне отец… тупая скотина! – отозвался Аскольд.
– Нехорошо это, товарищ Нищин, – обращаясь к Гришке, проговорил майор. – Наскандалили они тут. Вот, товарищу «Мерин» помяли. Без прав и в нетрезвом виде ездили. Нехорошо это. Дело боком выйдет. Под несколько статей подпадает, так что…
– Не блуди, майор, – оборвал его еще один голос, и Аскольд с ужасом узнал в говорящем руководителя своей подтанцовки Курицына-Гриля. Но таким суровым, сосредоточенным и мрачным он еще никогда его не видел. За спиной Гриля стоял исчезнувший было наладчик аппаратуры Василий Рукавицын. Вся банда в сборе, тоскливо подумал Аскольд. Гриль меж тем говорил:
– Не блуди языком-то. Нечего просто так трепаться. Что он заварил – мы расхлебаем.
– Вот об этом я и говорю, – бодро сказал майор. – Расхлебывайте. Я вижу, у вас к этим товарищам искренняя привязанность. Это хорошо: товарищам надо помогать. Так что пятьсот – и они свободны, как ветер.
