Петя только шумно выдохнул и тяжело бухнулся на заднее сиденье рядом с Аликом, бормоча:
– А что мне делать в Кукое-то? Мотороллер сломался, свинью съели, пить я не могу… у меня, это самое, аллергия на алкоголь.
– Болезный ты наш, – жалостливо сказал Аскольд. – Ну, поехали, поехали. Деньги-то у тебя есть? А то проезд нынче дорог.
– Есть, – пропыхтел Петя.
…Если бы Алик знал, что Пете действительно только что позвонили на мобильник (о существовании которого ни Аскольд, ни Мыскин не подозревали) и сказали внушительным, густым голосом:
– Это Котляров. Есть работа. Немедленно гони в Москву.
– Понял, – отрывисто ответил Петя, и в это момент перестал выглядеть и быть Мешком. – Немедленно. Гнать.
И он погнал.
Алксей Фирсов жутко нервничал. Он ходил по квартире Аскольда крупными дробными шагами и поминутно взглядывал на настенные часы. Толстая стрелка неумолимо ползла к десяти, она была уже точно посередине между жирными римскими цифрами VIII и IX. Верно, для того чтобы убедиться, что часы не спешат, он смотрел и на свои наручные часы, показывавшие тридцать пять (пятнадцать, двадцать пять, сорок пять) минут девятого (а потом, как нетрудно догадаться, и десятого). Не удовлетворяясь этим, Фирсов время от времени осведомлялся, который час, у своей жены Лены, сидевшей тут же, на том самом диване, где сегодня вырубился Сережа Воронцов. Лена ничего существенно нового сообщить мужу не могла.
Фирсов названивал Романову, который в данный момент сидел в ночном клубе, где происходила церемония вручения премии «Аполло». Диалог между двумя компаньонами были удручающе однообразными и всякий раз варьировали одну и ту же обрыдшую тему:
– Ну что?
– Что-что? Ничего! Тут ему только что премию дали, а потом еще одну, и теперь на сцене стоит, кривляется. А у тебя как?
– Как-как? Да никак! Ни слуху ни духу! Да, думаю, и нет его уже давно. Иначе давно бы уже позвонил, объявился, предупредил.
– Нет его? В смысле? – настороженно спрашивал Романов.
– В том смысле, что угрохали его, вот что!
Романов некоторое время молчал, а потом говорил:
– Ну, тогда нам конец. Или что-то наподобие.
У Фирсова на этот случай имелась история:
– Ты мне напоминаешь одного еврея-математика, зацикленного на теории вероятности, который на вопрос о том, кто у него родился – мальчик или девочка? – наморщил лоб и ответил: «Ну, что-то вроде того».
Романов, который слышал ссылку на еврея-математика не в первый и даже не в двадцать первый раз, досадливо морщился и давал отбой. Ему было муторно.
– Черт бы побрал этого певчишку… – пробормотал Фирсов, верно, раз уже в двадцать пятый. Он резко повернулся на каблуках, и в этот момент запела трель звонка, а потом громовой бас рявкнул: «Эй, жиды, есть кто дома?!»
Фирсов побледнел и остановился. Не потому, что он испугался этого черносотенского баса, тем более что к племени Моисееву Алексей Фирсов не имел ни малейшего отношения. Тем более что он прекрасно знал, что бас – это одна из обычных примочек Аскольда, поставившего в свою квартиру звонок со звуком этого грозного голоса; Андрюша Вишневский вообще любил подобные незамысловатые шуточки и, например, на автоответчик часто любил писать послания вроде: «Диспетчер Ваганьковского кладбища слушает. Оставьте свое сообщение после сигнала, и земеля будет вам пухом по самым льготным тарифам».
…Алексей Фирсов побледнел потому, что кто-то пришел. Пришел в квартиру Андрюши Вишневского, и это вряд ли мог быть кто-либо, кроме самого хозяина.
Он взглянул на Лену: она выстукивала ногтем на крышке журнального столика какой-то замысловатый ритм. Потом подняла голову и выговорила:
– Ну, что ты встал, как Отелло у гроба Дездемоны? Иди, открывай.
– Это он, – коротко выронил Фирсов и через все огромное пространство комнаты направился к двери и глянул на монитор, на который транслировалось черно-белое изображение камеры внешнего обзора.
Там стоял Аскольд.
Вне всякого сомнения, это был он, и Фирсов мгновенно признал его, несмотря на то, что мегастар был похож скорее на урку, недолюбливаемого начальством тюрьмы, чем на прежнего Принца.
– Андрей? – выдохнул Фирсов.
– Открывай. Я это, я, – отозвался голос Аскольда, удивительно похожий на голос Воронцова, но в то же самое время какой-то другой. – Успел вроде?
– Ус-пел, – ответил Фирсов и открыл дверь. – Где ты был? Что так долго?
– Рассказывать еще дольше, а у нас нет времени, – ответил Аскольд отрывисто.
– Но почему ты не отзвонился, не сказал, где ты, что с тобой? Мы бы тебя забрали.
– А я помню, по каким номерам звонить? – показательно беспечно ответил тот. – Я же и три цифры толком запомнить не могу, а у вас у всех федеральный роуминг, номера из хер знает скольки цифр…
– Ну так хотя бы сюда позвонил!
– Куда?
– К себе домой, вот сюда, где мы сейчас сидим, идиот! Ты что, и своего номера домашнего не помнишь, ничего не помнишь вообще? Никогда не поверю, что можно быть таким болваном! Это же просто олигофрения какая-то! Из-за твоего самоуправства могла сорваться такая операция!!
