Надо сказать, принимать душ в таком состоянии — то еще испытание. Закрыть глаза страшно, сразу налетают “вертолеты”, но умыться как-то надо. Так что мне приходится реально приложить практически нечеловеческие усилия, чтобы помыться, а потом и добраться до кровати. Зато вырубаюсь я за секунду.
А утром меня будит нежный голос мамы. Правда, произносит он совсем не то, что я хочу услышать:
— Сима, просыпайся. Папа очень зол на тебя. Твои вчерашние танцы на столе уже облетели интернет.
— Ну мам, — стону, зарываясь носом в подушку и крепче сжимая веки.
— Иначе он сам придет сюда, — добавляет она, и я слышу, как закрывается дверь.
— Че-е-ерт, — тяну.
Делать нечего. Мне приходится стащить себя с постели, добрести до ванной. Освежиться в практически ледяном душе, привести себя в порядок и идти на казнь. Главное сейчас сразу избрать правильную тактику общения с папой. И что-то мне подсказывает, что глаза кота из Шрека именно сегодня не сработают.
— Серафима! — слышу строгий голос папы из кабинета, когда хочу уже прошмыгнуть мимо, и замерзаю на месте. — Зайди.
— Папочка, а можно я сначала кофе?
— Зайди, — коротко повторяет он, и я понимаю, что сегодня “папочка” настолько зол, что я могу хоть растечься лужицей у его стола из красного дерева, он останется непреклонен.
Вздохнув, захожу в кабинет и прикрываю за собой дверь. Мама тоже здесь. Стоит у приоткрытой двери на балкон, обнимая себя. Я не могу прочитать по ее лицу, к чему мне стоит подготовиться, и это мне не нравится еще больше. Обычно я по маме угадываю настроение папы.
— Доброе утро, — здороваюсь осторожно и перевожу взгляд на хмурого родителя. Когда он такой, у меня складывается впечатление, что над нашим домом нависли грозовые тучи. Не зря его в определенных кругах Громом именуют.
— Не такое уж и доброе, — отзывается он. — И уже далеко не утро. Мрачный полдень, Серафима.
Полным именем папа меня называет только когда я лажаю. А таким тоном говорит со мной, когда я облажалась по-крупному. И это не сулит мне вообще ничего хорошего.
Вцепляюсь пальцами в стоящее напротив его стола кресло с низкой спинкой и смотрю на папу, принимая максимально виноватый вид, на который способна.
— Знаешь, дочь, я тут подумал и решил выдать тебя замуж.
Я ожидала чего угодно.
Ты лишена довольствия.
На всю жизнь заперта под домашним арестом.
Ты не едешь на фестиваль.
Ты, черт побери, будешь убирать мой офис трижды в неделю.
Но это…
— Замуж? — сиплым голосом произношу я и чувствую, как вся кровь отливает от лица.
Артур
— Еще бокал? — спрашивает бармен, а я качаю головой.
Моя ладонь мнет упругую задницу Лизы, пока я слушаю рассказ Толика о его отрыве на Ибице.
Я в этом году никуда не еду. Решил остаться в городе. Ни черта не хочется.
Мне кажется, я достиг своего лимита праздной жизни, и теперь тупо желаю насладиться тишиной. Может, уехать в домик в лесу, который отец подарил? Забуриться туда на пару летних месяцев и заняться какой-нибудь несвойственной мне херней. Например, научиться ловить рыбу в озере. Оно там офигенное. Вода как стекло. И всегда спокойная. Правда, довольно прохладная, но летом это самое то.
В середине рассказа Толика у меня в джинсах начинает вибрировать телефон. Достаю его и хмурюсь. На экране только две буквы: ИЛ. Лучший друг моего отца и его консильери, как я его называю.
— Я сейчас, — бросаю коротко и встаю с барного стула, тут же принимая звонок. — Игорь?
— Ты в клубе?
— Да.
— Выходи, разговор есть, — произносит он и сразу сбрасывает звонок.
Вздохнув, выуживаю из кармана пачку и достаю оттуда сигарету. Вставив ее между губ, прикуриваю и выхожу на улицу из душного помещения. Машина Игоря стоит метрах в десяти от здания байкерского клуба. Направляюсь туда, делая одну за другой глубокие затяжки.
Игорь Лебедев лично приезжал ко мне всего пару раз в жизни. Первый — когда надо было переселить меня из дома отца в квартиру, которую он мне купил. И второй — когда отца подстрелили, и мы еще не знали, выживет ли он. А это третий раз. И я задницей чувствую, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет.
Возле машины торможу на пару минут и спокойно докуриваю. Щелчком отправляю окурок в темноту ночи и сажусь на заднее сиденье тачки.
Мы с Игорем пожимаем друг другу руки, и я быстро окидываю взглядом его лицо. Напряженное, бледноватое, с крепко сжатыми челюстями.
— Отца убили, — сипло произносит он, и в машине повисает тишина.
Я прислушиваюсь к себе. Что я должен сейчас чувствовать? Сожаление? Скорбь? Боль?
А я ни хера не чувствую. Потому что всю мою жизнь отец был для меня как размытый образ. Он всегда работал, на меня у него никогда не было времени. А когда мне исполнилось пятнадцать, сказал, что хочет оградить меня от криминального мира, и купил мне отдельную квартиру. Какой еблан отселяет своего сына-подростка в таком возрасте? И не просто отселяет, а устраивает на территории другого криминального авторитета. А потом еще и общается с сыном раза четыре в год. Ответ я уже знаю: мой отец.
