Мечтам Филиппа не суждено было сбыться. Он не стал великим полководцем, не погиб в бою, и вообще не умер. Да и потом, Бурбонов хоронили уже иначе, чем королей эпохи Возрождения, они лежали в подземной крипте под строгими черными плитами. Дед и бабка, отец и мать… И Филипп легко мог представить себе, как рядом с их могилами появляются новые, накрытые точно такими же аккуратными тяжелыми плитами, на которых свежей позолотой выбивают имена Людовика XIV и Людовика XV, и где еще остаются свободными места для их потомков. Мог представить, но не мог увидеть… В то время он и близко не мог подойти к аббатству. Сен-Дени находилось словно в коконе света, режущего глаза вампира ослепительно сияющим серебром, защитная магия церкви, где на протяжении многих веков возносились молитвы Богу, казалась нерушимой, как самый надежный бастион. И, вместе с почти иррациональной печалью, что ему нет места в этих стенах, и он никогда так и не сможет залезть на надгробие Людовика XII, чтобы как следует его рассмотреть, Филипп чувствовал умиротворение от того, что те, кого он когда-то любил, находятся под надежной защитой от всякого зла, и ничто не может нарушить их покой. Он действительно думал — ничто…
А сейчас Сен-Дени утопало во тьме. И тьма эта казалась более густой, чем на улице, вязкой и жирной, как прогорклое масло. Аббатство было разорено и разграблено, все ценности отсюда давно унесли, алтари разрушили, многие надгробия были сдвинуты со своих мест, и там, где они стояли раньше, зияли зловонные ямы. Даже крыша оказалась наполовину разобрана и в прорехи все еще капала вода после недавнего дождя, собираясь в лужи на грязном каменном полу… Зрелище это было настолько чудовищным, что не поддавалось осмыслению. В городе, захваченным тьмой, оставалось совсем не много островков света, последних столпов порядка, удерживающих мир от катастрофы, но люди упорно продолжали ломать фундамент под своими ногами, всеми силами стремясь скорее обрушить Париж в пропасть. Если бы Филипп не знал наверняка, что в этот раз обошлось без потусторонних сил, он бы подумал, что город захватил демон и теперь исподволь руководит поступками смертных, подталкивая их к гибели. Но ведь это было не так. Ничто не смущало человеческой свободной воли, люди сознательно выбирали тьму, давая ей все больше и больше пищи. Защита Сен-Дени пала, тьма обильно сочилась из всех щелей, и всякая тварь могла питаться ею, хоть обожрись, даже странно, что пока еще сюда не сползлась всякая мелкая нечисть. Должно быть, тварей отпугивала даже память о былой святости этого места, им было страшно приближаться к стенам аббатства.
Филипп не стал спускаться в подземную крипту, где была похоронена его семья, уже знал, что там тоже царит разорение. Вместо этого он вышел из оскверненной церкви на кладбище, туда, где горел костер, и двое санкюлотов, видимо, оставшихся за сторожей, коротали ночь за приятной беседой, не обращая внимания на зловоние. Должно быть, уже привыкли. Они не заметили тенью скользнувшего мимо них вампира, может быть, только ощутили внезапный холодок на душе, но не придали этому значения, они ведь не верили в потустороннее, они и в наличии собственной души сомневались… А тот отправился вглубь кладбища, к ямам, куда были свалены вытащенные из гробов тела, щедро посыпанные негашеной известью, теперь, впрочем, почти размытой дождем. Он знал, куда идти. В ночной тьме клубилась болотно-зеленая дымка некромантической силы, какая всегда появляется на оскверненных кладбищах над неупокоенными мертвецами.
Филипп остановился на самом краю ямы, куда были свалены тела его родственников. Ему не нужно было знать, в чем они были похоронены, чтобы узнать всех. Генриетта и Лизелотта, Людовик, Мария-Терезия, отец, мать и дети, — все умершие дети, покрытые бурой слизью сгнившей плоти тоненькие косточки в обрамлении полуистлевших кружев.
Филипп стиснул зубы в бессильной ярости. Пусть этот город целиком провалится в ад, пусть его растерзают крысы и сожрут демоны, ничего другого он не заслужил. Нужно было по примеру Ла Морта и его братии пировать здесь в свое удовольствие, наблюдая за тем, как он превращается в руины, а потом уйти, не оглядываясь, и забыть обо всем, что связывало с ним. А на последок вломится в Конвент и вырвать сердца всем его членам.
Он услышал сзади шаги, но не обернулся, знал, что это Вадье с Бермоном. Должно быть, устали его ждать и отправились на розыски.
— Черт возьми, этому вы тоже найдете оправдание? — сказал колдун, останавливаясь у ямы, и видимо, продолжая начатый еще за стенами Сен-Дени разговор, — Они убили живых тиранов, а теперь решили уничтожить и память о французской монархии? Или им просто захотелось убедиться, что венценосные покойники гниют точно так же, как простые смертные?
— Они сделали это не из ненависти, а ради гробов, — неохотно проговорил Бермон.
— Да что вы говорите? Зачем же им понадобились гробы? — удивился Вадье.
— Они плавят свинцовые пластины с саркофагов на пули.
