Остаток ночи превращается во вспышки.
Яков возвращается из дома, руки в карманах, вид обеспокоенный.
Мы с Лукой, обняв друг друга за плечи, кричим о том, что любить женщин так же весело, как выливать кислоту из наших членов.
Яков, Лука и я делаем снимки, танцуем в мигающих огнях, смеемся как маньяки. Лука восхваляет месть, а Яков рассказывает нам странную и тревожную историю о том, как его отец наказывал сестер, а не его, когда он плохо себя вел в детстве.
Уходим с вечеринки и воем, как волки, в дендрарии. Я на коленях в траве и грязи, ищу что-то, мои пальцы онемели от холода, разрывая жесткий мох и острую траву. Меня оттаскивают Яков и Лука и кричат что-то о том, что не позволят Анаис уйти от наказания.
После этого все становится все более туманным.
Пробираемся по школьным коридорам, гогочем. Показываем Якову галерею, где ученики начали собирать экспонаты для выставки в конце года. Бежит по длинному мраморному залу, мимо рифленых колонн. Лука целую вечность смотрит на картину, которая представляет собой просто холст, выкрашенный в черный цвет. Мы с Яковом истерически смеемся над его мрачным выражением очарования.
Воспоминания о смехе и криках. Разрывы и пинки. Лука выхватывает черную картину с витрины. Бегство из галереи.
Резкий и импульсивный поворот в художественный коридор, Яков и Лука, выкрикивающие мое имя. Бегу, как сумасшедший, по художественным мастерским, разбрасывая стопки холстов, пока не нахожу картину, которую хватаю под мышку.
Снова бег, холодный воздух, деревья. Деревянный причал, шок от погружения в ледяную воду. Промокший, дрожащий человек идет в темноте. Еще больше темноты.
Полная темнота.
Анаис
В первый понедельник после каникул нас приводят в актовый зал на заключительную ассамблею года.
Если что и любят в британских школах, так это собирать учеников на ассамблеи — торжественные собрания, которые проводит сам директор, произнося длинные речи о том, как важно признавать те привилегии, которые нам даны здесь, в Спиркресте. По максимуму использовать предоставленное нам образование мирового класса, не забывать отдавать деньги обществу и никогда не забывать о тех, кому не так повезло, как нам.
Это приятное чувство, когда не обращаешь внимания на море сумочек Chanel, разложенных на коленях у девочек, и тяжелые часы Rolex, сверкающие на запястьях мальчиков.
Собрания обязательны, поэтому я пробираюсь к остальным ученикам Спиркреста. У меня замирает сердце, когда мистер Эмброуз объявляет, что это наше последнее собрание в группе.
Когда я только приехала в Спиркрест, я представляла, что год будет тянуться бесконечно долго. Мне казалось, что время между приездом сюда и посадкой в самолет до Японии будет тянуться бесконечно.
Я больше никогда не увижу ни одного из этих жутко красивых детей Спиркреста. Я никогда не увижу их так называемых королей, дерзких, высокомерных, красивых мальчиков, которые взяли на себя право навязывать другим свою самозваную монархию.
Я никогда не увижу Северина Монкруа, зеленоглазого принца, позолоченного наследника.
И, возможно, это к лучшему.
Во время недельного перерыва у меня было много времени на размышления. Рассказать Севу о своем плане, о том, что помолвка окончена, было все равно что сбросить с плеч бремя, о котором я и не подозревала. После того как я рассказала ему, после того как вернула ему кольцо, я почувствовала себя по-другому.
Потом пришла грусть. Но грусть — это часть жизни. Я вносила грусть в свои этюдники и позволяла ей течь через меня по ночам, плача в темноте своей спальни. В ту неделю я разговаривала с Ноэлем почти каждый день, хотя так и не рассказала ему о случившемся.
Он рассказывал мне о Японии, о местном круглосуточном магазине, о бездомной кошке, которая сидит под киосками с фруктами. О своей учебе, о работе в университете. О том, как он влюбляется во всех симпатичных мальчиков и девочек на своих занятиях. Ноэль слышал грусть в моем голосе, но вместо того, чтобы вытягивать из меня боль, он успокаивал ее своим спокойным голосом, своими историями-обещаниями нашего совместного будущего.
Это прекрасное будущее. Вдали от краснокирпичных стен и жесткости Спиркреста. Вдали от гала-вечеринок и блеска французского высшего общества, от требований и выбора моих родителей.
Вдали от Северина, его зеленых глаз, его смеющегося рта и его поцелуев.
Вежливые аплодисменты возвращают меня к реальности. Собрание окончено, но нас не распускают.
Вместо этого на пюпитр рядом с мистером Эмброузом поднимается женщина. Он поднимает руку, чтобы заглушить ропот учеников.
— Прошу всех студентов, изучающих в этом году изобразительное искусство или фотографию, оставаться на своих местах. Остальные свободны и могут быстро и тихо уйти.
