« Я должен поведать тебе об участии в нашей судьбе некоего молодого человека, который, по правде сказать, сначала показался мне отъявленным негодяем. Этот господин именуемый Арманом де Ламерти явился ко мне в тюрьму и заявил, что может ускорить рассмотрение моего дела и даже добиться оправдательного приговора на условиях передачи ему в собственность нашего парижского дома. Кроме того, он предложил мне должность управляющего в моем же доме! Представь себе мое возмущение. Однако, дитя мое, дядя твой никогда не позволял гордыне возобладать над разумом. И я, скрепя сердце, принял это предложение, показавшееся мне крайне оскорбительным, ибо лучше быть управителем в своем же доме, чем нищим, узником или, того хуже, лишиться головы. Итак, я согласился и после суда, который состоялся через несколько дней, обрел свободу и отправился домой. Каково же было мое изумление, когда я застал там свою дражайшую супругу, живую и невредимую. К вящему моему удивлению Агнесса поведала, что своим освобождением из комендатуры также обязана вышеупомянутому мсье де Ламерти. Если его участие в моем деле можно было объяснить элементарной корыстью, то услуга, оказанная Агнессе этим молодым человеком, причем абсолютно бескорыстно, была совершенно непонятна. Незнакомый человек, да еще и якобинец, состоящий в этих кошмарных реквизиционных комиссиях, вытаскивает нас обоих из тюрьмы. Мы не знали что и думать, а твоя тетя, хоть и относится ко всем республиканцам с глубочайшим презрением (надо сказать, вполне заслуженным), после возвращения под родной кров, приобрела привычку ежевечерне возносить Господу молитвы за нашего неожиданного и странного благодетеля. Я же, в силу более скептического склада ума, был склонен видеть в его действиях какой-то тайный умысел, недоступный нашему пониманию. Забыл упомянуть, что описанные события имели место в первой половине августа. В середине же прошлого месяца к нам явился человек довольно странного и даже подозрительного вида и передал письмо от этого самого Армана де Ламерти. В письме, к слову сказать, чрезвычайно кратком, сообщалось, что я являюсь полным хозяином нашего особняка в Марэ, и мое право собственности может быть подтверждено любым юристом, взявшим на себя труд изучить наш с ним договор. Далее, к чрезвычайному нашему изумлению, он написал о тебе! «Ваша племянница – Эмильенна де Ноалье – писал он – пребывает в полном здравии и благополучии и находится в настоящий момент на попечении Клариссы Стилби в Лондоне». Далее он сообщал нам адрес твоей благодетельницы (и без того известный твоей тетушке) и предлагал написать ответное письмо, которое будет, по возможности, доставлено в Лондон с нарочным, передавшим данное послание. Учитывая то, что в последние месяцы почтовое сообщение между нашими державами было практически прервано, мы не могли не воспользоваться неожиданной возможностью, хотя податель письма и выглядел весьма подозрительно. Кто знает, когда мы сможем послать о себе весточку и сможем ли вообще, а потому я тут же написал обстоятельное письмо к мадам Стилби и затем взялся за то, которое пишу тебе, любезная моя Эмильенна. Наверное ты, с присущим тебе умом и проницательностью, догадалась, что я хочу знать какое отношение имеет к тебе господин де Ламерти, что вас связывает и не вашему ли знакомству мы с твоей тетушкой обязаны странной благотворительностью с его стороны. Опять же, не знаю, сможем ли мы получить ответ на оба письма, но в любом случае, ты должна быть уверена в нашей глубочайшей любви. Твой дядя Этьен» .
Дочитав письмо до конца, Эмильенна пришла в полное замешательство. Первым ее чувством была ужасная злость на Ламерти, открывшего ее родным их знакомство и заронившего в их души вполне оправданные подозрения. Конечно, дядя ни в чем ее не упрекал, но мысль, что беспринципный якобинец оказывает услуги родне своей любовницы, не могла не посетить его. И как ей теперь оправдаться?! Что бы она ни написала в свое оправдание, нет уверенности, что ответ хотя бы дойдет до Парижа. Им-то письмо пришло почтой, а не с нарочным подозрительного вида.
Девушка судорожно схватила перо и бумагу и начала сочинять ответ. Но что бы она ни писала, все получалось либо слишком неопределенно, либо лживо. О том же, чтобы написать родным правду не могло быть и речи. Один за другим скомканные листки почтовой бумаги летели в камин, пока Эмили не забросила это безнадежное занятие.
