Дав себе труд разобраться в эмоциях, которые в данный момент вызывала в нем Эмильенна де Ноалье, молодой человек пришел к неутешительному выводу, что он просто сходит с ума по этой девушке. Не любит (этого только не хватало!), а именно сходит с ума. Сейчас, когда ее голова покоилась у него на коленях, Арман разрывался между безумной страстью и щемящей нежностью.
С одной стороны, держать в объятиях создание безупречно прекрасное и страстно желанное – непростое искушение даже для стойких, благородных и добродетельных мужчин, к которым Ламерти себя никоим образом не причислял. Его голова кружилась, когда он вдыхал аромат ее волос и чувствовал, как бьется ее сердце. Арману хотелось прижать ее к себе еще сильнее и осыпать поцелуями лицо, шею и плечи своей обожаемой пленницы.
С другой стороны спящая девушка вызывала в нем трогательное желание заботиться о ней и защищать от всего мира, и, прежде всего, от самого себя. Так сладко сознавать, что столь прекрасное существо, отданное в его безраздельную власть, нуждается в нем. Боясь потревожить тяжелый сон Эмили, Арман то и дело поправлял шаль на ее плечах, брал в руки узкие холодные ладони, чтобы согреть и, почти не касаясь, гладил по девушку по голове .
Страсть и нежность боролись в этой темной мятежной душе, но господствовали не попеременно, а единовременно, чем вызывали хаос мыслей и чувств, впрочем, скорее приятный, нежели тягостный, потому что накал страстей – лучшее средство от скуки, которую Арман де Ламерти почитал своим истинным проклятием и единственным настоящим врагом.
Арман забылся под утро коротким тревожным сном, впрочем, проснулся еще до рассвета. Было холодно, Эмильенну била дрожь и она уже не спала.
– С добрым утром, моя прелесть, – приветствовал ее Арман. Он старался придать тону беззаботность, однако с тревогой вглядывался в лицо своей спутницы. – Как вы себя чувствуете?
– Как ни странно, мне лучше, – ответила девушка. – Только очень холодно, – она поежилась, обхватив руками плечи.
– Солнце взойдет, станет теплее. Но не думаю, что нам стоит сидеть здесь и ждать этого. Вы не возражаете против того, чтобы направиться в деревню? Не в Монси, конечно, а в Суарсон, это за лесом.
– Я не возражаю, – ответила Эмильенна, слегка удивленная тем, что Арман интересуется ее мнением.
– Я имел в виду ваше состояние. Вы можете идти?
– Думаю, что смогу. Надо попробовать, – Эмильенна поднялась, приняв протянутую руку Ламерти. Оказавшись на ногах, она на минуту почувствовала головокружение, пошатнулась, но крепко удерживаемая молодым человеком, устояла.
– Мне придется опереться о вашу руку, – смущенно пробормотала девушка, избегая встречаться с Ламерти взглядом.
– Не имею ничего против, – Арман бережно, но крепко подхватил свою спутницу под руку и молодые люди двинулись в путь.
Они продирались сквозь стволы деревьев и мелкий густорастущий кустарник, но ничего даже отдаленно напоминающего дорогу не наблюдалось. Арман шел уверенно, как будто точно знал направление, Эмильенне же казалось, что они безнадежно заблудились. Однако, в конце концов, тропа все же соизволила появиться к немалому облегчению девушки.
– Я боялась, что мы никогда не выйдем на дорогу, – призналась она. Теперь, когда они выбрались, можно было и поделиться опасениями с Ламерти, не рискуя разозлить его.
– Зря, – совершенно спокойно ответил Арман. – Хотя если бы я знал, что вы жаждете затеряться в лесу в моем обществе, то не спешил бы выходить на проторенную тропу, а дал бы вам поплутать.
– Так вы знаете путь? – пока они шли, цепляясь за колючие ветки и время от времени перебираясь через поваленные стволы, Эмильенне так совсем не казалось.
– Знаю? Еще бы мне его не знать! Я, как-никак, безвылазно провел здесь почти шесть лет, моя милая, а потому знаю этот лес, как свои пять пальцев, так же, впрочем как все окрестности, лежащие на десять миль от Монси в любую сторону.
– Вы так долго жили в Монси? – Эмили была удивлена. – Я думала, что вы скорее созданы для столичной жизни.
– Безусловно, так и есть. Жаль только, что моя матушка не разделяла подобной уверенности, а даже согласись она с этим, ей было бы наплевать. Мадам де Ламерти решила удалиться от света и, естественно, забрала с собой десятилетнего сына, чье мнение на сей счет интересовало ее в последнюю очередь.
– Ваша матушка покинула Париж после смерти вашего отца? – раз уж Арман решил поболтать о семье, то Эмильенна сочла за благо поддержать тему, причем не без интереса.
– О нет! После смерти отца для нее началась поистине блистательная эпоха, полная светских побед и чувственных наслаждений. Я вас не смущаю? – впрочем вопрос был задан явно без цели дождаться ответа. Не дав своей спутнице и рта раскрыть, Арман продолжал. – Моя мать и при жизни отца не отличалась верностью и строгостью нравов, хотя, надо отдать ей должное, приличия соблюдала строго и все свои романы держала в тайне, насколько это вообще возможно в Париже.
