Впрочем, неожиданное добровольное заблуждение Адели было Ламерти только на руку. Теперь она не только не выставит его из дому, но даже может быть полезной, а это открывает новые перспективы .
– Что ж, Адель, раз между нами больше нет секретов и царит полное понимание, возможно, ты не откажешь мне в небольшой помощи?
И безумно влюбленная женщина, только что перешедшая от отчаяния к надежде, лишь молча кивнула, глядя на Армана обожающим взглядом.
Дни летели за днями, складываясь в недели, август сменился сентябрем, лето – осенью. Эмильенна постепенно привыкала к монастырской жизни, заново открывая для себя радости покоя, благочестия, любви к Богу и ближнему. Если не считать визита Армана в ту, первую ночь, больше никто ею не интересовался. Очевидно, гончим из Парижа, не удалось взять след, и никому не пришло в голову искать беглянку в монастыре, так близко от Суарсона и Монси.
Поначалу девушке было сложно совладать с охватившими ее эмоциями касательно Ламерти. Как и Арман, Эмили дала себе труд разобраться в своих чувствах, однако, в отличие от него, она желала знать не правду, а найти такие оправдания, которые выставят ее переживания в наиболее выгодном свете. Ни за что на свете она не призналась бы ни матери Люции, ни Господу, ни даже самой себе, что такой грешный и беспринципный человек, как Ламерти мог занять в ее сердце неподобающее ему место. Свою тоску по нему девушка списала на благодарность, чувство вины и привычку общения, приобретенную за довольно долгое время пребывания в его компании. Однако поняв, что этими резонами не объяснить всей гаммы своих переживаний, Эмильенна решилась признать, что кроме всего прочего испытывает обиду. Как бы ни вел себя Ламерти по отношению к ней, совершенно бесспорно, что чувства его были далеки от равнодушия. Привыкнув к этому, девушка, в глубине души, ожидала, что Арман не отступится от нее так легко. Она была почти уверена, что он, вместо того, чтобы смиренно выслушать сестру Беату и уехать прочь, ворвется в монастырь, отыщет ее и попытается увезти. Не то, что бы Эмили этого хотела, скорее наоборот, однако, легкость с которой Арман отказался от нее, неожиданно обидела девушку.
Найдя в себе мужество признать, что она обижена равнодушием Ламерти к собственной персоне, будущая монахиня немедленно обвинила себя в грехе гордыни, и стала молить Бога о даровании ей смирения, которое, и правда, никогда не занимало почетного места среди ее добродетелей. Активно практикуясь в смирении, и моля Господа и Деву Марию исцелить ее от неуместного пристрастия, вызванного чрезмерным самолюбием, через какое-то время Эмильенна почувствовала, что глупые и грешные страсти постепенно оставляют ее бедное сердце, освобождая место для чистых духовных радостей, более подобающих Христовой невесте. Конечно, исцеление происходило медленнее, чем хотелось бы девушке, но она прилагала все усилия, чтобы выдернуть с корнем любые ростки недостойных чувств. Тоска по Арману чаще всего овладевала Эмильенной, когда та оказывалась в одиночестве. Заметив это, юная послушница, решила как можно реже оставаться наедине с собой. Если приступ печали одолевал ее днем, то Эмили искала общества сестер, бежала в церковь, или со всем рвением предавалась исполнению какого-нибудь дела, порученного ей. Если же, что бывало чаще, грусть, граничащая с отчаянием, накатывала ночью, девушка, становилась на колени в своей келье, истово и подолгу молясь об освобождении от наваждения. Когда хотелось плакать, слезы свои она обращала в раскаяние и посвящала Матери Божьей. За день Эмили старалась как можно больше молиться и работать, чтобы усталость не позволила ей бодрствовать, а значит, подвергаться искушению.
Подобные усилия не могли пройти даром, и покой мало помалу вновь стал воцаряться в девичьей душе. Прошедшие события уже казались далеким сном, а жизнь в обители святой Фелиции – единственной реальностью. Даже мать – настоятельница временами склонялась к мысли, что, возможно, Эмильенна действительно призвана Господом, чтобы заслуженно и с радостью занять место среди верных Его служительниц. Среди сестер Эмили особенно сдружилась с юной сестрой Агатой. Правда, та, к некоторому огорчению Эмильенны, больше восхищалась красотой новой подруги и выпавшими на ее долю приключениями, чем поддерживала Эмили в прохождении по монашеской стезе. Впрочем, сама радость и легкость, с которой сестра Агата несла свой крест, лучше всяких слов убеждала новоявленную послушницу в правильности принятого решения. Глядя на юную монахиню, заражаясь ее примером, Эмили еще более страстно желала поскорее принять обет.
