Вознеся молитвы, девушка измученная событиями этого дня и предшествующей бессонной ночью, легла наконец в постель. Было около полуночи. Когда Эмили уже почти провалилась в сон, ее неожиданно потревожил стук в дверь. На пороге стояла привратница – сестра Беата.
– Слава Иисусу Христу! Простите, что потревожила, но у ворот о вас спрашивает молодой человек. Утверждает, что приходится вам братом, – теперь сестра-привратница обращалась к девушке более почтительно, чем при первой встрече, хотя голос оставался таким же сердечным.
– Красивый? С голубыми глазами? – Эмильенна очень надеялась на утвердительный ответ, и в то же время боялась его.
– Ну, глаза-то я, положим, не разглядела. А так – да, красивый, – чуть подумав, сестра Беата добавила. – Очень хорош, только лицо какое-то недоброе. Но не пугайтесь, я не говорила, что вы здесь. Думаю, может, это враг ваш. Сказала, что доложу о нем матери-настоятельнице.
−
Он не брат мне, – промолвила в ответ Эмили.
−
Так я и подумала, – тихо проворчала привратница.
– Но и не враг. Я многим обязана этому человеку, но, думаю, что теперь мы в расчете. – осознав, наконец, что Ламерти жив, девушка как-то сразу успокоилась и восприняла это известие как знак свыше.
– Так вы выйдете к нему? Что мне сказать матери-настоятельнице?
– Нет, не выйду, сестра. И не стоит так поздно тревожить мать Люцию, я сама завтра все расскажу ей на исповеди.
– Так, может, что-нибудь ему передать? – сестра Беата с трудом сдерживала любопытство.
– Да, сестра, передайте. Скажите, что я помню все добро, сделанное им для меня, и прощаю все зло, которое он мне причинил. Скажите, чтобы не искал больше встреч со мной, что я скоро приму обет и стану монахиней.
– Так и передам, все в точности,будьте покойны, – и сестра-привратница устремилась выполнять поручение.
– Стойте, сестра! – окрик Эмили заставил монахиню оглянуться. – Скажите еще, что я его никогда не забуду и буду молиться о нем, пока жива.
Не успела сестра Беата скрыться за поворотом коридора, как Эмильенна подлетела к окну. Девушка сделала это инстинктивно, не задумавшись о том, что окно ее кельи выходит в сторону, противоположную воротам. Осознав это, она, однако, не тронулась с места, и продолжала стоять бессильно облокотившись о подоконник.
То, что Ламерти жив, не изменит ее решения. Она останется в монастыре и будет отныне свободна от его власти. И больше не нужно чувствовать вину за его смерть. Решение не видеться и не прощаться с Арманом более чем разумно, но почему же тогда оно ей так тяжело дается? Почему она с трудом сдерживает себя, чтобы не побежать вниз, вслед за сестрой – привратницей? Нет, им ни в коем случае нельзя видеться. По крайней мере, ей нельзя его видеть. Иначе может статься, что он всеми правдами и неправдами уговорит ее изменить решение и покинуть монастырь. А это было бы безумием! Что скажет хотя бы мать Люция, которую она уговаривала сократить срок послушничества и позволить скорее дать монашеские обеты, если несколько часов спустя Эмильенна де Ноалье покинет монастырь в обществе мужчины, да еще и отъявленного грешника?
Эмили не сомневалась, что поступает правильно, но боль в сердце становилась все сильнее, и девушкой овладело состояние какой-то тоскливой безнадежности. Известие о том, что Ламерти жив, вместо облегчения принесло ей лишь новые душевные муки, оказавшиеся сильнее тех, что она испытывала, оплакивая его гибель.
Эмильенна так и стояла у окна, забыв про сон и не обращая внимания на усталость. Вдруг ночную тишину нарушил стук копыт, сначала далекий и тихий, но постепенно приближающийся. Окно кельи Эмили выходило не в монастырский двор, а на дорогу, ведущую к обители. Ночь была облачная, но, время от времени, луна выглядывала сквозь прорехи в тучах, которые ветер гнал по небу. Как раз в момент одного из таких просветов на дороге показался силуэт всадника. Луна снова скрылась за облаками, но даже если бы ее не было вовсе, и тогда бы Эмили знала, кто этот всадник. Но не прошло и минуты, как силуэт растаял в темноте, а вскоре и стук копыт затих.
– Прощайте, – почти беззвучно прошептала девушка. – И да хранит вас Господь!
После этого она опустилась на кровать и разрыдалась. И на этот раз Эмильенна не обманывалась насчет истинной причины своих слез. Она плакала оттого, что Арман де Ламерти навсегда исчез из ее жизни.
Вернувшись из монастыря, Ламерти с трудом добрался до спальни и замертво рухнул на кровать. Когда же он снова открыл глаза был уже вечер следующего дня. Все вокруг было чужое – чужая комната, чужая постель, чужая женщина, сидящая на краю постели.
– Адель? – хриплым от долгого сна голосом пробормотал Арман. – Давно ты здесь?
– Уже несколько часов. Жду когда ты проснешься.
– А я думал, тебе просто нравится смотреть, как я сплю.
– Как тебе спалось, любовь моя? – в вопросе заключалась забота, но в голосе, которым он был задан, слышалась какая-то нервозность.
– Спал, как мертвый. Сама видишь, я почти сутки в постели провалялся.
