Принцесса-невеста полностью

Он кивнул:

– Его убивает принц Хампердинк.

– Но он же только притворяется, да?

Папа покачал головой и совсем закрыл книжку.

– Тьфу ты, – сказал я и заплакал.

– Прости, – сказал папа. – Я пойду, – и ушел.

– А кто побеждает Хампердинка? – заорал я вслед.

Он остановился в коридоре:

– Не понял.

– Кто убивает принца Хампердинка? В конце кто-то же должен его победить. Феззик? Или кто?

– Его никто не убивает. Он остается жив.

– Пап, он что, побеждает? Зачем ты мне вообще это читал?

И я зарылся головой в подушку, и никогда в жизни, до самого сегодняшнего дня, я так не плакал. Прямо сердце на подушку вытекало. По-моему, самое удивительное то, что пока плачешь, кажется, будто это продлится вечно, но оно никогда не бывает и вполовину так долго. В смысле изодранных чувств все хуже, чем ты думал, а если за стрелками следить – нет. Когда папа вернулся, еще и часа не прошло.

– Ну, – сказал он, – будем еще сегодня читать или как?

– Давай, – сказал я. Глаза сухие, голос ровный, ни слезинки. – Стреляй по готовности.

– Про Иньиго?

– Послушаем про убийство, – сказал я.

Я знал, что больше не разрыдаюсь. Как у Лютика, в сердце моем отныне цвел тайный сад за высоченной стеною.

Тут Хампердинк заорал на нее, схватил за волосы, что как осенние листья, проволок по длинному извилистому коридору до самых ее покоев, рванул дверь, пинком отправил Лютика внутрь, запер, бегом кинулся к подземному входу в Гибельный Зверинец и гигантскими шагами помчался вниз, и когда он распахнул дверь клетки на пятом этаже, даже граф Рюген вздрогнул от чистоты того пламени, что пылало в глазах принца. Хампердинк приблизился к Уэстли.

– Она тебя любит! – закричал он. – Она все равно тебя любит, а ты любишь ее, подумай об этом – и еще вот о чем: в этом мире вы могли быть счастливы, поистине счастливы. Что бы там ни писали в книжках, и одной паре на столетие не выпадает такого шанса, но у вас он мог быть, и поэтому, думаю я, никого на свете не постигнет утрата страшнее твоей.

И он схватил рычаг и повернул шкалу до упора, и граф завопил:

– Нельзя двадцать! – но было поздно: начался предсмертный крик.

Гораздо жутче крика дикой собаки. Начать с того, что собаке поставили только шесть, а тут в три с лишним раза больше. Естественно, сейчас крик звучал втрое с лишним дольше. И втрое с лишним громче. Но жутче он был не поэтому.

Он был человечий – в этом вся разница.

Лютик услышала его у себя в покоях и перепугалась, хотя понятия не имела, что это.

Еллин у главных ворот услышал его и тоже перепугался, хотя не мог и вообразить, что это было.

Сотня громил и патрульных, обступивших главные ворота, услышали его и занервничали и еще довольно долго переговаривались, но ни один так и не выдвинул здравой гипотезы, что бы это могло быть.

На Большую площадь битком набился простой люд, в возбуждении предвкушавший королевскую свадьбу и юбилей страны, и все тоже слышали крик и даже не скрывали, до чего испугались, но ни одна живая душа не знала, что это такое.

Предсмертный крик летел к ночным небесам.

Улицы, что вели к Большой площади, тоже были запружены гражданами, которые хотели набиться на площадь, и все они услышали крик, но, едва сознавшись себе, что им ужас как жутко, тотчас бросили гадать, что бы это могло быть.

А Иньиго понял мгновенно.

В узеньком переулке, по которому продирались они с Феззиком, Иньиго остановился и вспомнил. Переулок вел на улицы, что вели к площади, и в переулке тоже было не протолкнуться.

– Не нравится мне этот звук, – сказал Феззик, на миг весь похолодев.

Иньиго вцепился в великана – из испанца полились слова:

– Феззик – Феззик – это крик Предельного Страдания – я знаю этот крик – так кричало мое сердце, когда граф Рюген убил моего отца, когда я увидел, как отец падает, – это кричит человек в черном…

– Думаешь, это он?

– У кого еще есть повод Предельно Страдать в ночь торжеств? – И он ринулся на звук.

Но ему мешала толпа, он был щупл, хоть и силен, и он закричал: