Он оглядывает меня очень внимательно: его взгляд тщательно изучает меня от макушки до кончиков пальцев на ногах и обратно, словно дразня. Словно раздевая меня глазами!
– Ну, я думаю, если она хоть немного похожа на тебя, то, разумеется, имела большой успех в своем ремесле.
Я не могу не улыбнуться.
– Ты не презираешь нас? А как же твой отец?
– Тут я хотел бы попросить тебя держать эту информацию при себе. Моего отца это совсем не обрадует и к тому же может привести к осложнениям. Мы с братом всегда придерживались этого правила: не говорим ему то, что может только без надобности его расстроить. С настолько влиятельным человеком от этого не выиграет никто.
– Ты вообще-то единственный, кому я рассказала об этом. Я не собираюсь звонить об этом во все колокола.
– Вот и хорошо.
– Разве тебя это не беспокоит? Я имею в виду – это же не примерные родители! Хотя, мне кажется, моя мама тебе понравилась бы. Я, во всяком случае, очень ее любила.
– Тогда она понравилась бы и мне. Как ее звали?
– Джана. Ее звали Джана.
Я словно произнесла волшебное слово, какое-то магическое заклинание. Кажется, я никогда не произносила этого имени с тех пор, как мой отец сказал, что Джана уплыла в дальние страны. Моя фея верит в магию слов и доверяет силе предков. И прежде всего она верит в связь между матерью и ребенком, с которой не может соперничать даже смерть. Нерушимая связь.
И когда произношу имя матери, я знаю – знаю наверняка, – что она где-то рядом и незаметно и очень ненавязчиво заботится обо мне. Легкая, словно крылья бабочки, ее забота окутывает меня, и так было всегда. Я никогда не чувствовала ее веса, и, возможно, поэтому мне казалось, что со мной никого нет. Но она была. Все это время любовь и уверенность, которые она мне дарила, поддерживали меня.
Духи, утверждает моя фея, уже не так привязаны к жизни, как мы. Они свободны и великодушны, смотрят на все гораздо более спокойнее, чем делали это при жизни. Их цепи разорваны, а души танцуют. Танцующая душа моей матери может познать мир куда лучше, чем я. Ее не терзают сомнения или замешательство. Она видит все четко и ясно. И поэтому она шепчет мне: «Ты любишь его! Так чего же ты ждешь?»
Она совершенно права. Чего я жду?
Я подхожу к нему, встаю на цыпочки и касаюсь его губ своими. Этого хватает, чтобы мы позабыли все то, о чем только что спорили. Наши инстинкты преследуют нас, и потому что мы так долго были лишены объятий, бросаемся друг на друга, отбросив любые приличия.
Когда мы прикасаемся друг к другу, что-то происходит. Что-то неистовое.
Мною движут силы, которые сильно отличаются от обычных, и пусть мне кажется, что я застигнута врасплох и поглощена этими чувствами, я ощущаю единение с собой как никогда раньше.
Каждый сантиметр моего тела, который я отдаю и уступаю ему, – в выигрыше. Каждая его частичка, которую я с жадностью завоевываю, стоит мне контроля над своим сердцем. Внезапно мое сердце оказывается скованным, объединенным с этими переживаниями. Я уже не смогу просто забрать свое сердце и уйти. Оно никогда больше не будет целым: на нем следы – те же самые следы, что я оставила на его сердце.
И вот мы оба сдаемся, бросаемся очертя голову в эту капитуляцию, чувствуем сладкую боль утраты и упиваемся поражением. Связь скреплена печатью, все решено, пути назад нет. Мы еще можем оспаривать детали – и делаем это, то дико, то смело, то нежно.
Думаю, мы всегда так будем делать: бороться за детали своим сердцем и разумом, потому что мы такие. Гордые праволюбцы, влюбленные и упрямые. Для него это не будет легкой игрой, потому что любовь – моя стихия. С этой ночи я знаю это. Владею этой наукой, как никакой другой магией, а потому всякий раз, когда буду сражаться с этим завоевателем, я буду побеждать.
На следующее утро меня будит воркование голубя. Я вяло моргаю, выпрямляюсь и потягиваюсь, насколько это возможно в кольце обхватывающих меня рук, и обнаруживаю, что проспала. Солнце уже давно взошло, обычно в это время уже убираю завтрак!
На одеяле, под которым мы лежим, сидят пять белых голубей. Пока я гадаю, почему голубям этим утром так удобно сидеть на мне – или на нас, – вдруг слышу такой нереальный звук, что сомневаюсь в своем рассудке. Кто-то поднимается по ступенькам в мою башенную комнату, и это не фея-крестная! Ее легкие удаляющиеся шаги мне знакомы, а человек, который приближается к моей двери сейчас, скорее топочет. Решительно и яростно.
– Проснись! – шепчу я Испе́ру. – Ты должен замаскироваться. Немедленно!
Слишком поздно. Он, правда, просыпается, но явно не маскируется, потому что в следующий момент Этци, шагнув в открытую дверь, демонстрирует степень ужаса, которая может быть вызвана только видом мужчины в моей постели, да к тому же мужчины с оголенным торсом. Его одежда, как и моя, разбросана по всей комнате.
