— Ах, да, Виберга… Ты позаботишься о ней и о моем сыне, когда меня не станет? Виберга была добра со мной. Пожалуй, кроме Ролло, она одна сумела полюбить меня. Когда тебя кто-то любит, это дает силы. А я был так слаб, что ее нежность приносила мне облегчение. Благослови ее Господь…
Он вдруг сильно закашлялся, кровь окрасила его губы. Эмма обеспокоенно проговорила:
— Погоди, я принесу тебе теплого вина с медом.
Когда она возвратилась с чашей, Атли неподвижно глядел вдаль.
— Он уже близко. Я чувствую его приближение всем существом. Иисусе, дай мне сил!
У Эммы дрожали руки, когда она поила его вином. Атли взял у нее серебряную чашу с тонкой чеканкой по краю и стал разглядывать ее.
— Как много хорошего в этом мире. Я бы хотел все это запомнить. И вкус вина, и солнце, и блеск серебра, и крики чаек, и то, как ветер развевает твои волосы…
Взгляд его изменился. Эмма взволнованно спросила:
— Атли, что с тобой?
Его лицо было совершенно спокойным и умиротворенным. Эмма вдруг подумала — как странно, она никогда не замечала, как Атли красив, и красота эта не в чертах лица, а в идущем изнутри спокойном свете доброты. Никто и никогда не будет с ней столь терпелив и кроток. Она отвернулась, чтобы скрыть слезы.
В воздухе расплылся удар колокола. Приближалось время полуденной мессы.
— И звон… — прошептал Атли.
Он выронил чашу, и она покатилась к краю площадки.
— О, Атли, ты словно приносишь жертву божествам моря!
Она попыталась шутить, чтобы взбодрить Атли. Слабый звук донесся снизу — чаша звякнула, ударившись о камни. Эмма подошла ближе — у ее ног обрывалась глянцевитая, почти черная скала. Отсюда она видела, как монахи в черных капюшонах, выстроившись попарно, двигаются в сторону церкви. Совсем близко легкой тенью пронеслась чайка, и Эмма какое-то время следила за ее полетом, пока та не превратилась в едва заметную точку в синеве.
Она повернулась и сделала шаг — Атли все так же сидел, откинувшись в кресле и улыбаясь с закрытыми глазами. Она опустилась на плиты рядом с ним.
— Атли, — окликнула она его.
Что-то в его неподвижности испугало ее.
— Атли, ради бога…
Ветер шевельнул его волосы, и они упали на лицо. Странно — с закрытыми глазами он походил на старшего брата. Та же прямая линия бровей, такие же не длинные, но густые и слегка загнутые ресницы.
— Атли! — вновь повторила она, беря его за руку.
Тело сдвинулось и начало медленно сползать с кресла. Эмма подхватила его — он оказался невесом и невыносимо тяжел одновременно, потому что здесь его больше не было.
Ролло прибыл в ту же ночь. Бушевал прилив, грохотали швартуемые корабли, слышались команды, ругань и лязг оружия.
Конунг стремглав пронесся по галереям монастыря — так, что от его факела дождем сыпались искры.
— Где мой брат? — грозно кричал он. — Эй, долгополые, где мой брат?
Аббат Лаудомар, взволнованный, но владеющий собой, в парадном облачении и с посохом в руках вышел ему навстречу и скорбно сообщил о случившемся. Бурное дыхание Ролло замерло, словно пресекшись, лишь капли смолы факела с шипением падали в тишине на влажные плиты.
— Где он? Отведите меня к нему, — негромко проговорил он наконец.
Тело Атли покоилось перед алтарем в церкви Святого Михаила в выдолбленном дубовом стволе, завернутое в пропитанные благовониями пелены и покрытое сверху шелковым покрывалом. В церкви было холодно, по стенам трепетали и расплывались дымные языки светильников. За окном грохотал прибой, шумел ветер, содрогались деревянные ставни на окнах. Монахи слаженно пели заупокойные молитвы, но, когда вслед за Ролло в церковь ворвалась толпа викингов, громыхая железом, стуча сапогами и скрипя кожами, стали сбиваться, испуганно поглядывая на настоятеля. Тот дал знак продолжать.
Ролло медленно приблизился к телу брата, не удостоив взглядом две закутанные в темные покрывала женские фигуры. Четыре высокие свечи горели по углам стола, на котором возлежало тело Атли, и их свет отражался в прикрывавших его глазницы золотых монетах. Ролло вздрогнул, не узнавая брата. Он видел, как страшно заострился его нос, а кожа словно отошла от мышц. Какой же он, оказывается, маленький — словно вновь стал тем мальчиком, которого он когда-то увез с собой из Норвегии.
— Как он умер? — обратился он к стоявшему рядом настоятелю.
— Как добрый христианин, — отвечал тот. — Смерть его была на диво легка, ибо она избавила его от земных страданий. Он причастился последний раз этим утром, и теперь душа его уже у Господа.
— Я спрашиваю: как он умер?
Аббат наконец понял:
— С ним была Эмма из Байе.
Ролло, казалось, только теперь узнал ее в одной из окаменевших у гроба фигур. На него взглянули огромные, блестящие от слез глаза. Затем этот взгляд устремился мимо него — и Ролло почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо. Снэфрид! Он положил свою руку поверх ее и глубоко вздохнул.
— Будет так: вы можете отпеть моего брата, но похороним мы его по нашему обряду.
— Нет!
Он увидел, как Эмма быстро шагнула вперед.
— Атли был христианином и желал, чтобы его похоронили на монастырском кладбище Мон-Томб.
Ролло ничего не ответил, но тут подала голос Снэфрид:
