Эмма опустилась на склон неподалеку и, обхватив колени, поведала о тихой кончине Атли.
— Он умер с улыбкой на устах. Его душа поднялась в небо, подобно чайке. Не о такой смерти мечтаете вы, северяне, однако Атли был христианином и умер, как и подобает христианину, и поверь, это куда лучше, нежели, получив удар железом в кишки, захлебнуться кровью с воинственным ревом. И если ты, Ру, поймешь своего брата, ты пойдешь по его стопам. Он доверил мне правду о предсказании в Упсале — младший брат укажет дорогу старшему, чтобы однажды они смогли встретиться в мире лучшем, чем этот.
Ролло отвернулся и крепко потер ладонью подбородок.
— Уж и не знаю, как это тебе всегда удается и разгневать, и развеселить меня одновременно.
Он произнес это сурово, но у Эммы закружилась голова от безумной надежды. Однако он быстро остудил ее пыл:
— По твоей вине мы расстались с Атли врагами.
— Нет, Ролло. Он все простил. И он так тебя ждал! Ему так много нужно было сказать тебе!
Ролло внимательно вгляделся в нее.
— Что он хотел сказать?
Эмма опустила голову:
— Я не смею. Я не знаю, поверишь ли ты, если это прозвучит из моих уст.
— Говори же!
Эмма умолкла, глядя в туманную даль.
— Не потому ли ты решился заговорить со мной, что Снэфрид уехала из усадьбы?
— Что? — озадаченно спросил Ролло. — Ах да, она поехала прогуляться верхом. Она любит эти серые пески. Странное место, но с ней ничего не случится, она знает здесь каждую пядь.
— Да, ничего не случится с тем, — согласилась Эмма, — кого охраняют темные силы.
Лицо Ролло потемнело:
— В тебе снова говорит ревность.
— Однако сейчас я говорю лишь то, что говорил и Атли. Ведь было же предсказано, что твой брат поможет тебе освободиться от чар? Он просил Бога дать ему сил дождаться тебя. Но не смог…
Какое-то время Ролло молчал, и она видела, как ходят желваки на его скулах.
— Я подумаю над твоими словами.
— Слава Всевышнему! Он взглянул на нее.
— Порой ты походишь на таран. Но я не крепость. С тобой трудно спорить.
Эмма отбросила край покрывала. Сейчас, в темных одеждах, со спрятанными волосами, она выглядела монахиней. Однако ни у одной монахини Ролло никогда не встречал такого дерзкого взгляда, такого упрямого выражения лица. Эмма набрала пригоршню песка, подержала его на весу и отшвырнула в сторону, а затем заглянула ему прямо в глаза.
— Ты знаешь, Ролло, что мы оба виновны перед Атли. Мы слишком долго дразнили и мучили его. Ты отдал ему меня на словах, но не отдавал на деле. Мы оба не хотели этого брака, и Атли был не в силах устоять против нас обоих. Но если бы и ты, и я имели мужество заглянуть правде в глаза… Да, мы ранили бы его, но не пытали. От раны остается рубец, с которым человек рано или поздно сживается. И Атли справился бы с этим. Рано или поздно он бы нашел утешение. Разве Виберга и дитя в ее чреве не лучшее доказательство тому? Но ведь он мог и в самом деле привязаться к другой женщине, полюбить ее, обрести с ней покой. Мы же не давали ему опомниться, держа его все время на грани исполнения мечты…
— Не говори так! — глухо прорычал Ролло. — Не говори! Я готов был сделать все мыслимое для своего брата!
Губы его задрожали, он коротко застонал, уронив голову на руки.
Эмма приблизилась к нему и, опустившись рядом, материнским движением провела по его волосам.
— Атли был счастлив, имея такого брата. Он не раз говорил мне, что всем в жизни обязан тебе, как говорил что, — она понизила голос, — что так и не отблагодарил тебя, вернув тебе твою избранницу…
Она внезапно вспыхнула и спрятала лицо в ладонях. Но уже через миг взгляд ее был тверд.
— Мой Ролло, у нас позади такой путь, все так сплетено, что и мечом не разрубить. Неужели мы и впредь будем ставить друг на друга ловушки?
— А что изменилось? — спросил он. — Или я должен благословлять смерть брата, убравшую преграду между тобой и мной?
Она сжала зубы. Казалось, еще миг — и она ударит конунга. Неужели он так ничего и не понял?
— А еще у тебя есть та, что, несмотря на пустое чрево, околдовала тебя. Ты держишься за нее так же крепко, как слепой за свой посох. А я… У меня…
Она отвернулась. Нет, она ничего не скажет. Она и без того втоптала свою гордость в прах. И больше она не сделает ни шагу навстречу.
— Что ты недоговариваешь? Она встала, отряхивая песок.
— Сегодня я сказала достаточно. Об остальном следует поразмыслить тебе.
Она указала туда, где, колеблясь, сгущались пряди тумана.
— Где-то там, в дюнах, скачет верхом женщина, которую все твои соплеменники, кроме тебя самого, считают врагом Ролло. Но великий конунг никого не желает слушать, а значит, он и в самом деле один.
Она начала спускаться по склону.
— Ты уходишь?
— Мне пора возвращаться на Мон-Томб. Прекрасная Снэфрид не будет довольна, возвратившись и застав меня здесь…
Со Снэфрид ей все же довелось столкнуться, когда в сопровождении Херлауга она возвращалась сквозь туман в монастырь. Они ехали молча, так как Херлауг все еще таил неприязнь к женщине, отвергшей его друга. И все же, когда из тумана возникла Снэфрид и, не сбавляя хода, галопом пронеслась мимо, молодой кормчий заметил:
