— Тебе здорово досталось, — говорит он тихо, но я слышу гнев в его голосе.
Я сажусь, простыня сползает до талии, обнажая белую рубашку.
Я вопросительно смотрю на него и вижу, что он наблюдает за мной. Что-то в выражении его лица заставляет волоски на моих руках встать дыбом.
— Но почему я здесь, и кто меня раздел?
— Пит привез тебя сюда, потому что он не знает номера твоей квартиры, и он знал, что у меня есть личный врач, который мог бы осмотреть тебя. Плюс, он не был уверен, есть ли у тебя страховка… — он позволяет своему голосу затихнуть, когда мое лицо краснеет.
Нет ничего лучше, чем когда тебе напоминают о пропасти между нашим социальным положением.
— Я обязательно поблагодарю его, — говорю я ему, когда молчание между нами становится неловким. — Он, эм… кто?
— Раздел тебя? Это сделал я. Ты думаешь, я позволил бы кому-нибудь еще увидеть твое тело, кроме себя? — он выразительно качает головой. — Шел дождь, и когда ты упала, твоя одежда промокла. Я не мог оставить тебя в таком виде.
Я потираю руки вверх и вниз по предплечьям.
— Конечно, — я киваю, понимая, к чему он клонит, но мне бы хотелось вспомнить, как я впервые оказалась обнаженной перед мужчиной.
— Пойдем. Позволь мне накормить тебя.
Я не уверена, что смогу переварить еду прямо сейчас, но оставаться в постели — не вариант, особенно учитывая, как он продолжает на меня смотреть.
Соскальзывая с кровати, я обнаруживаю, что рубашка доходит мне чуть выше колен, скрывая все, что мне нужно, отчего я чувствую себя немного комфортнее. Или так происходит до тех пор, пока я не поднимаю глаза и не вижу Атласа, стоящего там в одних черных облегающих боксерах, которые никак не скрывают его очень большой член или тот факт, что он твердый.
Я громко сглатываю, и это было бы комично, если бы прямо сейчас я не чувствовала себя маленькой рыбкой, плавающей в водах, кишащих акулами.
К счастью, он не злорадствует по-поводу моей реакцией на него. Вместо этого он просто берет меня за руку и тянет к двери.
Я рада, что мне не пришлось пытаться выбраться отсюда раньше, так как это место огромно. Слишком большое для одного человека.
— Ты живешь один?
— За исключением некоторых сотрудников, да, — отвечает он, не оборачиваясь.
— Сколько здесь спален?
— Шесть. Почему спрашиваешь?
— Просто. Я… ну, мне просто интересно, почему ты не поселил меня в одной из своих свободных комнат?
Это заставляет его остановиться. Он оборачивается на нижней ступеньке, чуть крепче сжимая мою руку и притягивая меня ближе к себе.
— Когда ты здесь, ты никогда не будешь спать нигде, кроме как в моей постели.
— Атлас, — шепчу я, чувствуя себя ошеломленной магнетической силой этого парня. Я знаю его меньше недели, а он уже имеет на меня странное влияние. Я могу только представить, во что это переросло бы со временем, и, если честно, я не уверена, что это было бы хорошо.
Я видел легкость, которая приходит с любовью. Невесомость и стремительность заставляют людей верить, что они могут ходить по воде. Но под поверхностью всегда скрывается нечто большее, темная грань любви, которая не поднимает тебя, а вместо этого затягивает на дно. Она крадет твое дыхание и наполняет легкие, пока ты не задыхаешься.
Это такая любовь, которая затягивает тебя в свое течение, прежде чем утопить в своих неумолимых чернильных глубинах.
— Поешь, а потом поговорим.
Он поворачивается прежде, чем я успеваю сказать что-либо еще, и продолжает вести меня на кухню.
Комната, в которую мы входим, светлая и просторная, с теплой атмосферой. Кухня, хотя и необычная, выглядит уютно, что позволяет легко представить ее заполненной друзьями и семьей, которые едят и смеются вместе. И все же, это вызывает у меня приступ грусти.
Мои мама и папа были любящими родителями, которые любили меня почти так же сильно, как друг друга. Будучи единственным ребенком в семье, я была избалована временем и любовью, из-за чего сейчас мне гораздо труднее переносить их отсутствие.
В детстве я умоляла их о брате или сестре, чтобы поиграть с ними, слишком маленькая, чтобы понять печаль в их глазах, пока не стала старше. Они всегда планировали создать большую семью, но осложнение за осложнением делали это невозможным, пока мне не исполнилось двенадцать, и моя мать неожиданно не обнаружила, что беременна.
Несмотря на все предупреждения врача, моя мать отказалась прерывать беременность, заявив, что чудо рождения ребенка перевешивает риски.
Конечно, она ошибалась. Она не думала о том, что будет со мной, если я потеряю ее, или о том, что это сделает с ее мужем. Все, что она могла видеть в своем узком видении будущего, была ее фотография с ребенком на руках — ребенком, которого она предпочла мне.
За неделю до моего тринадцатого дня рождения я пришла домой из школы и обнаружила свою мать на пятом месяце беременности мертвой на полу в спальне, круг крови подчеркивал белизну ее кожи и синеву губ. Мой нерожденный брат умер вместе с ней.
