...Мама! Мне ночью ты снилась. Как долго тянутся дни. Голова продолжает болеть, не проходит даже ночью. Не знаю почему, но мне стало так трудно с тобой расставаться, мама!.. Нам воспитатель сказал, что лечение только месяц. Второй месяц — отдых. Но у меня здесь не может быть отдыха!..
… — Отдыхать? — спросила старушка Ирину, когда та снова опустилась на свою полку.
— Нет, за сыном, — ответила Ирина в изнеможении, откинувшись всем телом к стене.
— Как же это вы чуть не отстали от поезда?.. Поздно взяли билет?.. А вам уже лучше?.. Может — таблетку?..
— Нет-нет, — прервала учтивый поток вопросов Ирина. — Спасибо… У меня свои есть… А билет?!. Достали мне с горем пополам... Однако, пройдя вдоль вагона, я обнаружила, что он почти пуст…
— Вот-вот… — подхватила старушка. — Я сюда, к дочке, так же добиралась… Они билеты в кассе держат до последней минуты, ироды. Пусть даже пропадут. Но кто сотню сверху положит, так, пожалуйста, получай!.. Сама видела, ей-Богу!.. Ох, и везде такое безобразие. Просто мафия какая-то… Эх-эх-эх, — тяжело вздохнула старушка и принялась искать что-то в своей бездонной сумке.
Ирина только было прикрыла глаза, чтобы чуть-чуть прийти в себя, как в купе вошла проводница.
— Билеты, пожалуйста… Спасибо… Так, Евпатория… А вы до Джанкоя… Хорошо… Постель я принесу попозже. И чай тоже… Доброго пути!..
— Какая милая девушка, — после ее ухода довольно констатировала старушка.
— Да, — согласилась Ирина. — Они, видать, стройотрядовцы, осваивают европейский стиль работы.
— И то верно. У нас не часто встретишь такое обращение с пассажирами!..
Пока происходит этот разговор, вагонное радио информирует слушателей о работе сессии Верховного Совета Украины. И вот диктор проникновенно говорит о недавнем решении Верховного Совета обратиться ко всем республикам и к украинской диаспоре за помощью детям, пострадавшим в результате Чернобыльской катастрофы, а также о том, сколько детей уже отправлено на лечение в другие страны и т. д.
Ирине снова сделалось худо. Она взяла таблетку под язык. Лицо ее посерело. Она закрыла глаза. Старушка, выждав время, проникновенно спросила:
— Давно страдаешь, дочка?
— Пять лет уже…
— А сын что же — в санатории лечится?..
— Да.
— Неужто тоже болен?
Ирина побледнела, глаза наполнились слезами. Она лишь сглотнула подступивший к горлу ком.
— Сколько лет-то ему?
— Скоро четырнадцать… А когда началось все это, девяти не было, — выдохнула Ирина.
Старушка напряженно всматривается в ее лицо:
— Так вот оно что!.. Ах, Боже ты мой!.. Да вы из Чернобыля, что ли?!..
— Из Припяти, — почти прошептала она.
— Стаканчики можно забрать?.. — почти над ухом слышит Ирина мягкий голос проводницы.
— Да, да... Пожалуйста! — роется она в сумочке, достает мелочь и протягивает проводнице.
Та уходит. А вагонное радио передает очередной информационный выпуск, в котором, среди прочих новостей, опять сообщается приблизительно следующее:
Ирина поднимается и нервно крутит выключатель, пока радио не смолкло.
— А как твой себя чувствует? — спрашивает старушка.
— Плохо... Ему дали в поликлинике путевку на два самых жарких месяца в Евпаторию… Других не было!.. Я согласилась-то на эту в надежде, что суставы ему там подлечат… Очень они его беспокоить стали в последнее время, весной так полмесяца в школу не ходил из-за них... Да какое там лечение, какие грязи, если у него постоянные головные боли, если каждые две минуты он потом обливается… В таком состоянии ему даже на море ходить запретили...
— Ах, Боже ты мой!.. Что ж это за лето в Евпатории без моря?!. — вздыхает старушка.
— Вот и еду забирать его, потому, что ни отдыха, ни лечения — мука одна!..
— Ну, а почему не отправишь лечить за границу? — показывает старушка на радио.
— За границу?!.. Я не знаю, чьи дети ездят за границу... Во всяком случае, наших детей и детей из зоны там не много...
— Да что ты?!..
— А чему вы удивляетесь?!.. Реальная власть у нас все еще в тех же руках... Та же ложь и лицемерие...
