Меня била дрожь, но едва дедовская ладонь легла на моё плечо, она унялась.
– Сядь. Успокойся. И не смотри на них. Я скоро.
Он на несколько минут исчез в профессорской каморке и вернулся оттуда с папкой, магнитофонной записью и листом бумаги.
– Запись отдашь отцу. Тут всё от начала до финала. Страховался старик. В этой папке твоё «Дело» – его сожжёте. А это… Взгляни, Серёжа, что здесь написано: «Все риски по эксперименту беру на себя. Что подтверждаю собственноручно подписью. В. А. Карпинский».
– А что с ними, – кивнул я на своих мучителей.
– То же, что было бы с тобой, поставь они тебе эту инъекцию, – ответил дед.
Он открыл куб. Пробежался пальцами по кнопкам. Зеркальная сфера стремительно начала вращение. Положил на стол записку Карпинского и сказал:
– Теперь можно идти.
Сфера внутри открытого куба набирала свои обороты. Зеркальные блики летели по стенам комнаты и, мелькая, отражались в распахнутых глазах Карпинского.
…Охранник на выходе спал, положив под голову обе руки. Больше нам никто не встретился. Улица тоже казалась безлюдной, словно город внезапно вымер. Мы шли пешком через заросшие летние дворики.
– Как ты открыл замок? – спросил я.
– Открыл его ты, надо было просто повернуть ручку, – ответил дед. Внезапно он остановился, взял меня за голову, ощупал лицо и в сердцах сказал:
– Какие же они скоты! Но больше тебя никто не потревожит. Даже воспоминания об этих днях не будут докучать тебе. Знаешь, я горжусь тобой. Ты сделал невозможное – отказался играть по их правилам. В его глазах стояли слёзы. Около нашего подъезда он остановился, передал мне плёнку и бумаги:
– Вот здесь и простимся.
– Разве ты не пойдёшь к нам? – спросил я.
– Нет, мне надо спешить. Передай Виктору мои извинения. Я всегда был плохим отцом, но, видит Бог, я его любил. И тебя люблю. Ну, ступай.
Я вошёл в подъезд и оглянулся. Дед стоял в проёме и махал мне рукой. В его седине запутались солнечные лучи и ветер.
– Счастливо, – крикнул он мне и, развернувшись, зашагал прочь.
Дома кипела жизнь. Работал телевизор. Из кухни доносились ароматы жареной картошки. Минувшие события казались ночным кошмаром или плодом фантазии. Пройдя на кухню, я подождал, пока на меня обратят внимание.
– Ну, наконец-то! – воскликнула мама. – Мы уже начали волноваться.
– У кого был? – спросил отец, глядя на плёнки и папку.
– Можно я потом расскажу? Ели хотите, можете сами послушать. На плёнке всё подробно записано. А эти бумаги надо сжечь, так сказал дед. Простите, очень хочу спать.
Положив свою поклажу на табурет, я отправился в свою комнату, не раздеваясь, рухнул на диван, и тут же уснул…
Меня ни о чём не спрашивали ни на следующий день, ни позже. Единственный раз отец вскользь коснулся этой темы через дня три после означенных событий. Мы гуляли все вместе в парке, и когда мама отлучилась, чтобы купить мороженого, он сказал:
– Знаешь, чего не могу понять в этой истории? Как отец прибыл в город. Суди сам: поезд, что привёз нас, приходит рано утром. Практически сразу нас взяли в оборот. Так? Следующий поезд только через сутки. Авиарейсов в тот день не было… Это факт.
Я ничего не ответил. Не было желания говорить на эти темы. И отец это знал.
Так же без объяснений, он понял, что вещи перестали со мной разговаривать. Несколько раз, уединившись, я пробовал сосредоточиться, взяв в ладонь какую-нибудь старинную безделушку из отцовской коллекции. Тишина.
Ещё пару месяцев наш дом жил в диком напряжении. Родители вздрагивали от звонков в дверь и по телефону, бросая друг на друга многозначительные взгляды. Отец закупал ворохи местных газет и тщательно штудировал заголовки.
– Напрасное дело, – говорила мама. – Неужели ты думаешь, что в наших газетах напишут о происшествии в секретной лаборатории?
Я же делал вид, что мне это безразлично. Осенью нам пришло письмо из сибирской деревни. Некий Пётр Дулин писал: «Здравствуйте, Виктор. Не знаю, помните вы меня или нет. Я доставлял вас на лодке к острову, где жил Андрей Викторович Плетнёв. Должен сообщить вам, что он пропал. После вашего отъезда никто его больше не видел. Искали всем селом. Его вещи, даже документы остались дома. И лодка привязана цепью. Возможно, Андрея Викторовича унесло течением или ещё что-то случилось непредвиденное. Но следов никаких. Простите за плохие известия».
Отец тотчас отправился в дорогу. Вернулся потерянный, молчаливый. Ничего нового он не узнал. Но во мне жила странная уверенность, мой дед – Андрей Викторович не погиб. Он всего лишь отправился в очередное странствие и где-нибудь приручает молодой ветер, и вместе с ним учится рассекать облака. Пару раз я видел его во сне. Один раз в лучах света – молодым, веселым, черноволосым. В другом сне мы вместе взбирались на высокую сопку, а когда добрались до вершины, я сел на траву и, глядя ему в глаза, спросил:
– Ты ведь не умер, правда?
– Смешной мальчишка, – ответил он. – Неужели ты до сих пор не понял – человек – существо, которое не умеет умирать. Ещё ни у кого это не получалось.
* * *