Видел он и Наполеона, ехавшего в Кремль. Солдаты кричали: «Vive l'empereur![15]», Гриша спросил одного, который же император, ему указали на белого и полного человека в простой маленькой шляпе и синем рединготе, с красным бантом в петлице. Гриша сначала не поверил – на портретах, которые он видал, Наполеон был худощавый, смуглый, а этот… Однако он ехал впереди генералов в блестящих золотом мундирах. Так вот он – великий полководец, покоритель Европы? Гриша подумал, что перед императором надо бы снять шляпу, но тут в глубине души его вдруг зашевелилась гордость, одушевлявшая воспитанников во время жарких ночных разговоров о битвах, – нет, русский не снимет шляпу перед императором французов! И сразу же другая мысль точно зажала рот первой: а ну как Бонапарт велит снять ему шляпу вместе с головою? Нет уж, пусть лучше одну только шляпу… Наполеон ехал, опустив глаза; вряд ли он заметил русского юношу, обуреваемого противоречивыми чувствами. Он казался задумчив и мрачен.
Французский унтер-офицер подозвал Гришу на улице, дал ему довольно тяжелый узел из скатерти, в котором что-то звякало (наверное, столовое серебро), и велел нести за собой. Когда они пришли на квартиру – в обгоревшую усадьбу близ Яузы, – Гриша набрался смелости и сказал, что ему некуда идти, он сирота, у него нет дома. Унтер стал гнать его прочь; из глубин памяти вдруг всплыли строки из «Фиваиды», затверженные по прихоти учителя-француза, и Гриша выкрикнул со слезами: «Vous voulez sans pitié détruire cette terre, détruire cet empire afin de gagner? Est-ce donc sur les morts que vous voulez régner?»[16] Как раз в этот момент на крыльцо вышел лейтенант и остановился, заслышав слова Расина. «Venez, – сказал он Грише. И добавил, обращаясь к унтеру: – Laissez-le tranquille»[17].
Сиротой Гриша не был – его родители жили в своем калужском имении. Услышав теперь стратегическую речь лейтенанта о походе на Калугу, он внутренне похолодел. К счастью, капитан, не столь хорошо знавший литературу, гораздо лучше разбирался в географии. Идти на юг смысла нет, – сказал он, – так мы только растянем коммуникации и оторвемся от надежного тыла. Лучше вернуться в Смоленск и занять зимние квартиры между этим городом, Минском и Могилевом. Смотрите сами: от Москвы до Киева – двести пятнадцать лье[18], от Смоленска до Киева – всего сто двенадцать. От Москвы до Петербурга – сто девяносто лье, от Смоленска до Петербурга – сто сорок. Если мы хотим захватить Петербург, чтобы покончить с этой войной, выгоднее отойти к Смоленску.
Они снова заспорили, а Гриша задумался о том, что ему делать, если французы в самом деле уйдут из Москвы. О том, чтобы уйти вместе с ними, не могло быть и речи. К лейтенанту как-то приходил его приятель – художник, кажется, баварец, придворный живописец италийского вице-короля, состоявший при штабе топографом. Как же его звали… То ли Адам, то ли Альбрехт, то ли и то, и другое сразу… Так вот, он тоже подружился с русским – Гришиным ровесником, юношей лет шестнадцати, который вздумал вступить во французскую армию. Правда, маршал Ней, к которому он явился за разрешением, отказал ему в просьбе, поскольку сей бездумный юношеский порыв сильно огорчит его родных и навлечет несчастье на него самого. Гриша слушал этот рассказ и не верил – неужели такое возможно? Чтобы русский в спаленной Москве… Сам он отказался служить неприятелю даже в рядах русской полиции, за жалованье и паек. Правда, формально это не считалось службой французам. Купец 1-й гильдии Петр Находкин, сделанный новым городским головой, сразу объявил, что ничего не станет делать против веры и своего государя; никто из членов московского муниципалитета, собиравшегося на Покровке, в доме графа Румянцева, не приносил присяги Наполеону, занимались они больше помощью пострадавшим от пожаров соотечественникам. Всех их, приневоленных, было человек шестьдесят, из коих половина – обрусевшие иноземцы, а русские – купцы да чиновники, разночинцы, дворян только трое… Если французы уйдут, они ведь смогут стать реальной властью в городе – до возвращения законной? Может, и вправду надеть на руку белую повязку? Нет, нет, нет! Однако неподкупный голос совести нашептывал Грише, что в нём сейчас говорит не дворянская гордость и не патриотизм, а обыкновенное малодушие. Патрулировать темными ночами на зловеще тихих улицах, где только воют собаки да каркает воронье, где можно нарваться на бывшего колодника или на мужика с железом?.. Брр.
