До сих пор самым храбрым его поступком была взволнованная речь о недопустимости осквернения церквей, которой он разразился, когда капитан взял его с собой в качестве переводчика, обходя часть, где стоял его эскадрон. Грише чуть не сделалось дурно, когда он увидел, что церковь небольшого монастыря превратили в бойню: на крюках паникадил висели говяжьи стяги и свиные туши, солдаты с окровавленными руками разрубали мясо топором, взвешивали на весах и раздавали приходившим за пайком кашеварам и чиновникам; пол был липким от крови, воздух – тошнотным от ее густого запаха, однако понурые, изможденные кони, поставленные здесь же, как будто его не замечали. «Так нельзя, – горячился Гриша, – русский человек многое стерпит, побьют – отлежится, обидят – простит, но надругаться над тем, что для него свято? Плюнуть ему в душу? Смешать с грязью то, что приводило его в трепет, растоптать сапогом то единственное, что давало ему утешение, помогая сносить невзгоды и лишения? Не удивляйтесь теперь, если он перестанет почитать вас за людей и не сочтет за грех отнять самое ценное у вас!..» Капитан выслушал его до конца, сохраняя свое обычное флегматичное выражение, и спросил, где в таком случае им следует держать свежее мясо? На улице? Если Грегуару известны помещения, более подходящие для хозяйственных нужд и уцелевшие от пожара, пусть он их укажет. Гриша пару раз молча раскрыл и закрыл рот, точно вытащенная на берег рыба, и больше уже не заводил подобных разговоров.
Он сделал свой выбор: крыша над головой, кусок хлеба каждый день и, что самое главное, защита в обмен на мелкие услуги, партии в шахматы с капитаном и рассказы о России для развлечения лейтенанта. Но что же с ним будет, когда французы уйдут?
Заморенные лошади остановились у избы, когда уже стемнело. Яковлев выбрался из кибитки, поднялся на скрипучее крыльцо с продавленными ступенями, открыл дверь в сени. Кошка брызнула у него из-под ног, с печи свесилась чья-то лохматая голова. Иван Алексеевич встал на пороге и огляделся. Горела лучина в поставце, отражаясь в воде корытца; две женские фигуры одновременно поднялись с лавок, затем одна из них (маленькая, худенькая) бросилась к нему и обхватила руками.
Яковлев не обнял ее. Луиза опомнилась, отступила на шаг, сделала книксен. Иван Алексеевич потрепал ее рукой по щеке, подошел к лавке под окном, на которой лежал укутанный младенец. Дарья хотела было взять его на руки и подать ему, но барин остановил ее: пусть спит, а то еще раскричится. В щель меж разбухшими, плохо прикрытыми створками окна задувал ветер. Дарья помогла барину снять шинель (ее одолжил ему брат Лев, с которым Ивану Алексеевичу дозволили проститься в Петербурге).
Освобождая его из-под ареста, граф Аракчеев объявил ему, что император, войдя в рассуждение крайних обстоятельств, не винит Яковлева за согласие исполнить поручение Наполеона и взять пропуск из рук неприятеля, однако повелевает ему немедленно выехать из Петербурга в свою ярославскую деревню и не покидать ее. Мир сузился еще больше. Год назад Иван Алексеевич был вынужден вернуться в Москву из Европы, ставшей для него недоступной из-за побед Наполеона (черт бы его побрал!), и квартировать в доме покойной тетушки, а теперь Москва сожжена, Петербург под запретом, и единственное, что ему остается, – звание ярославского помещика в имении, где даже нет господского дома. Но это ничего, главное – избрать для себя линию поведения и придерживаться ее неотступно. Везде уметь найти себя, никому не завидовать и ни о чём не жалеть, не заискивать и не одалживаться. Ему довольно того, что он повидал, пережил, прочел, испытал; он сам теперь – целый мир, и ему больше никто не нужен.
Дарья из деликатности нашла себе какое-то дело на дворе, накинула теплый платок и вышла; лохматая голова тоже спряталась. Луиза присела на краешек лавки возле Яковлева. Она не решилась расспрашивать его, где и как он провел этот месяц, ограничившись лишь вопросами о том, здоров ли он, голоден ли и не подать ли чего. Он отвечал ей односложно. Затем, собравшись с духом, она рассказала ему о недавней смерти Павла Ивановича Голохвастова, мужа его покойной сестры. Старик так и не оправился от сабельной раны в лицо, полученной от пьяного улана в саду близ горящего дома в Москве; третьего дня его хватил удар, оборвавший его мучения; его уже похоронили… Быстрым движением Луиза схватила руку Яковлева и поднесла ее к губам.
