Подумать только, он отправился в этот поход за развлечениями! Чужие края, экзотика, новые впечатления… Конечно, перебегать из дворца в дворец, спасаясь от огня, было увлекательно, но эта игра быстро закончилась, ее сменили скучнейшие в мире разговоры – сплошь о серьезных вещах, которым придавали огромное значение, так что битый час приходилось объяснять то, что можно было бы изложить за десять минут. И самое главное – с самой Германии Анри не беседовал с дамами и не имел любовниц с самой Польши. Впрочем, недавно одна оборванная, изможденная женщина предложила ему в наложницы свою дочь – худенькую заплаканную девушку, но Бейль никогда не получал удовольствия от чужих страданий, он дал им денег и отпустил (хотя, скорее всего, они предпочли бы ассигнациям краюшку хлеба, а положение офицерской содержанки – риску быть изнасилованными солдатами). Кто бы поверил, что в России любезные французы превратятся в варваров! Один капитан, прекрасный, как Аполлон, с которым кузина Бейля танцевала кадриль этой зимой, повёл себя совершенно недостойно, низко и грубо с двумя плачущими женщинами, у которых было трое детей – старшему не больше семи! Неудивительно, что русские с такой прытью покинули свою прекрасную столицу, не желая вкусить занесенной к ним «цивилизации»; носясь в своих дрожках по выжженным улицам Немецкой слободы, Анри не приметил ни одной беременной, ни одного хромого! Кстати, его бойкий кучер Артемисов, с которым Бейль научился объясняться жестами, зная по-русски не больше пяти слов, поколебал его теорию о связи между внешностью и темпераментом, которая до сих пор казалась ему стройной и устойчивой. Русские мужики с широкой мускулистой грудью и мощной шеей, как у Геракла Фарнезе, отнюдь не были флегматиками, Артемисов знал только один аллюр – галоп. А еще у Анри сложилось впечатление, что русский деспотизм не был насильственным – крестьяне как будто сами желали его, и он вовсе не оподлил их душу: этому народу свойственны не менее высокие порывы духа, чем в странах, где есть конституция. Ах, когда же Бейль вернётся в Вену, в салон герцогини де Монтебелло! Хорошо, что его послали в Смоленск, так он будет ближе к Франции.
– Это произвол! Вы не имеете права! Я всё уплатил по реквизиции, вот, у меня квитанция!
Офицер грубо оттолкнул пана Винсента, так что тот споткнулся о ступеньку и упал на крыльцо. Какое хамство! Что он себе позволяет! Краем глаза Блажевич видел своих холопов, стоявших за забором и смотревших, как грабят пана. Не позволять унижать себя! Вместе с уважением пропадет и страх, холопы обнаглеют… Пан Винсент поднялся и решительно подошел к офицеру.
– Как ваше имя? – грозным голосом спросил он. – Я буду жаловаться вашему начальству! Вас расстреляют!
Офицер смерил его наглым взглядом, потом вдруг выхватил из рук квитанцию и разорвал в мелкие клочки.
– Lieutenant Duville, – назвался он. И добавил, отсалютовав: – A votre service![19]
– Хам! – взорвался пан Винсент. – Как ты смеешь!
Не помня себя, он схватил лейтенанта за грудки; подскочившие солдаты их разняли; Дювиль вытащил из ножен саблю, замахнулся – Семен спрыгнул с крыльца и заслонил собой старого пана, сабля рассекла выставленную руку.
– Не замай!
На крыльце появился Панас с ружьем. Блажевич не сразу увидел его и не успел остановить, грянул выстрел, пуля сорвала эполет с левого плеча Дювиля. Солдаты бросились на крыльцо; у Панаса отняли ружье, один солдат с размаху ударил его под дых, Панас обмяк.
– Enfermez-le, il fait trop de bruit[20], – сказал лейтенант солдатам, кивнув на Блажевича.
Пана Винсента втолкнули в дом и чем-то заблокировали дверь, но он и не пытался вырваться наружу. Силы покинули его, он опустился на сундук в передней, словно пустой бурдюк. Это конец.
В июле французы уже побывали в Лапутах: забрали почти всех лошадей, повозки, упряжь, фураж. Пан Винсент просил оставить ему хоть что-нибудь, но лейтенант Фонтана́ пригрозил арестом, сославшись на распоряжение местной администрации о реквизиции провианта для нужд армии. Правда, он выдал ему квитанцию… Блажевич говорил тогда себе, что реквизиции – временная, вынужденная мера, победоносные наполеоновские войска неудержимо продвигаются к Москве, еще немного – и царь запросит мира, согласится выплатить контрибуцию, тогда-то и можно будет подать заявление на компенсацию. Но пока нужно было как-то жить. В августе пан Винсент лично наблюдал за тем, как мужики косили овес и свозили снопы в ригу, намереваясь выгодно продать его осенью. Когда на широкий двор усадьбы въехали полторы сотни конных солдат, Блажевич сам вышел им навстречу, радуясь, что не нужно никого посылать с ходовым товаром по неспокойным дорогам: покупатели явились сами. Но французы не собирались платить! Они хотели взять всё даром! Две тысячи пудов! С гумна доносился глухой стук цепов: овес молотили, чтобы скормить лошадям…
