Наполеон ценил в нём военного теоретика и даже в шутку говорил, что Жомини понимает его стратегию и тактику лучше, чем он сам. Задачей швейцарца было написать историю наполеоновских походов с 1796 года; в январе 1812-го император получил ему исторический отдел Главного штаба Великой армии. Но оказалось, что Бертье уже сам взялся за этот труд, а потому всячески препятствовал работе Жомини с архивами. Император тем временем готовился к походу в Россию. Антуан-Анри отговаривал его от этой идеи: «У вас только одна армия против другой армии и целого народа», – твердил он, но это был разговор с глухим. Началась война, Жомини вынужденно находился при главной квартире; в августе Наполеон назначил его губернатором Вильны. С министром Маре Антуан-Анри поладил, они даже жили в одном доме, а вот с генералом Гогендорпом, литовским генерал-губернатором, отношения не сложились: Гогендорп считал Жомини заносчивым гордецом, ослепленным самолюбием, Жомини Гогендорпа – высокомерным самодуром, капралом в генеральском мундире. Швейцарца назначили губернатором Смоленска. И вот теперь он – главный эксперт по России, потому что все остальные растеряли даже карты. Ноги ватные, глазные яблоки болят, словно на них кто-то надавливает пальцами изнутри, горло ободрано, кашель замучил, в правом боку колет… Еще не хватало сдохнуть здесь в тридцать два года!
– Сир! От пехоты 8-го корпуса не осталось ни одного солдата. У меня нет ни единого орудия, а в моей кавалерии от силы сотня лошадей. Ваше императорское величество призвали кавалерийских офицеров в свою личную охрану. Не сочтете ли вы меня достойным командовать ими? Кто предан вам больше? И какой другой генерал имел честь охранять ваше величество так же долго, как я? Сегодня, сир, я хочу напомнить вам о милостях, которые вы расточали мне двадцать лет. Служить при вашем величестве в эти трудные времена, посвятить вам остаток дней моих и с наслаждением отдать за вас жизнь – вот мое последнее желание. Вот, сир, какой последней милости я прошу у вас – вас, кому я обязан всем!
Воспаленные глаза Жюно увлажнились от умиления, лицо Наполеона осталось бесстрастным. Андош. Верный… друг? Нет, пёс – бесстрашный, простодушный и глупый. Такой вцепится в глотку твоим недругам, но в дом его лучше не пускать: он разобьет ценную вазу, чересчур усердно виляя хвостом, испачкает хозяину белый костюм грязными лапами и обслюнявит лицо.
