…К утру 28 ноября все боеспособные части, за исключением двух дивизий Виктора, охранявших переправу, были уже на правом берегу, но в восемь утра мост, предназначенный для повозок, был разрушен пушками Властова. Обоз и кавалерия двинулись к другому мосту, охваченная страхом толпа неповоротливым зверем устремилась на узкую, шаткую дорожку без перил. Несколько ядер и гранат, угодивших в толпу, еще усилили смятение; вопли смешивались с пушечными выстрелами; люди, лошади, пушки – все хотели пройти; сильный сбрасывал в воду слабого. Офицеры выхватывали сабли, безжалостно прорубались к середине моста, чтобы не быть оттиснутыми к краю и не свалиться в ледяную воду, а потом, по-бычьи наклонив голову, продирались вперед. Брань, проклятия, ржание сливались с воплями боли и отчаяния. Люди оскальзывались на крови, падали, цепляясь друг за друга; пытавшиеся подняться хватались за тех, кто топтал их ногами, те вырывались отчаянно; упавших давили колесами; трупы людей и лошадей забили все подходы к мосту, так что нужно было идти по телам, но желавшие спастись прибывали всё новыми яростными волнами, захлестывавшими своих жертв. Пытавшиеся перейти реку вброд замерзали или застревали среди льдин; несчастная мать из последних сил держала над водой грудного ребенка, отчаянно призывая спасти его, но никто не наклонился, чтобы его подобрать.
…Отказавшись от привала на марше, ермоловские солдаты вошли в Борисов и в самую метель приступили к устройству переправы: наводили временные мосты на козлах, устилали их соломой и поливали водой, которая тотчас превращалась в лед. Пехота перешла по ним без труда, а перевозить артиллерию было небезопасно. Чтобы не тратить времени, казаки отыскали броды, по которым переправились кирасиры.
Ермолов, опередивший свой отряд, явился к графу Витгенштейну, чтобы сообщить ему, что вместе с Платовым присоединится к армии Чичагова. На главной квартире он застал генерала Бегичева, с которым они вместе штурмовали Прагу в 1794 году.
– Ну, что вы здесь делаете хорошего? – бодро спросил Алексей Петрович.
Но Бегичев не разделял его приподнятого настроения.
– Ведем себя, как ребятишки, которых надобно сечь розгами, – ворчливо ответил он. – Ждем авангарда, который уже выступил, но первая линия идет сама по себе, а вторая сама по себе, и скоро ли придут, не знаем! Главный деятель у нас тут барон Дибич, генерал-майор квартирмейстерской части.
Ермолову было некогда дожидаться и расспрашивать Дибича, он поехал к своему отряду.
В десять часов утра Витгенштейн атаковал маршала Виктора. Две французские дивизии упорно сдерживали натиск вдвое превосходящего противника, генерал Фурнье вел кавалерийскую бригаду в одну атаку за другой, но сила солому ломит. Одна из дивизий перешла через мост, вторая прикрывала ее отступление. В это время небольшая равнина близ моста, запруженная артиллерией, обозами, ранеными, представляла собой картину ада, где царили смятение, отчаяние и страх…
– Скорее, господин маршал! Неприятель атакует!
В тот же миг первая граната разорвалась в середине бивака, после чего ядра посыпались градом. Удино выскочил на дорогу, где стоял линейный пехотный полк, и увел его к лесу; там тотчас завязалась перестрелка.
Ружейные и орудийные выстрелы разносились гулким эхом среди высоких сосен, напоминавших колонны египетских храмов; снег валил крупными хлопьями, застилая глаза, в полусотне шагов ничего нельзя было разглядеть, пальба слилась в беспрестанный гул.
Удино поскакал на левый фланг, поторопил швейцарцев Мерля, вернулся назад, выехал на дорогу, увидел русскую пехоту, привез две пушки, чтобы стрелять по ней, – русские пошли в атаку и захватили их; маршал бросил на них кирасиров Думерка… и в этот момент вылетел из седла: пуля ударила ему в правый бок.
Нога застряла в стремени; испуганная лошадь помчалась, не разбирая дороги, седок волочился вниз головой; адъютант бросился наперерез и схватил лошадь под уздцы. Видевшие всё это кирасиры повернули назад, но тут перед ними вырос Ней.
– Кирасиры! – прогремел он. – Умирать надо здесь! Не забывайте, что вы лишитесь только жизни, честь Франции с вами не погибнет!
Шесть пехотных каре были смяты, русская конница опрокинута, но за это пришлось заплатить дорогую цену.
Императора предупредили; он выслал за Удино свою карету с гвардейским эскортом. Трястись в карете было адской мукой. Сменяя друг друга, маршала несли на носилках его сын Виктор, офицеры и слуги. Когда Удино доставили в лагерь Наполеона, он был в сознании, но не мог говорить. Император поручил его заботам Ларрея.
