Так считал сам Месринг. Ухудшение его состояния продолжало ставить в тупик поток больничных служителей, врачей и колдунов, которых его личный персонал бессмысленно призывал к постели больного. Их приводили в недоумение спазмы, будившие его среди ночи и заставлявшие кричать от боли при поглощении чего-либо более существенного, чем фильтрованная вода. Что до приступов головокружения, потливости и кошмаров, заставлявших бредить о заговорах и богохульстве, — они вызывали у окружающих ступор. Все анализы дали отрицательный результат. Все медикаменты и прочие средства оказались бесполезны. Из-за этого даже самые давние и преданные сотрудники невольно начинали думать, что просто-напросто пришло его время. Что он, Эрекарт Венерис Сангвиниан Месринг, отслужил божественному Императору срок, отмеренный Его волей.
Месринг усмехнулся бы, если бы у него хватило на это сил. Императору недостанет воли на то, чтобы сойти с Его же трона.
Впрочем, его мнение о собственных перспективах было таким же, как и у ближайших помощников. Он не мог придумать иной причины для присутствия архиисповедника Витори Мендельева здесь, рядом с ним, в его последний час, кроме разве что очередной чудовищной галлюцинации.
— Прекрасное святилище, — сказал Мендельев. Старик глубоко вдохнул воздух и дым свечей. — Умиротворенное.
У него были мягкий, успокаивающий голос и открытое лицо — Месринг полагал, что это помогало исполнять обязанности исповедника сильных мира сего.
— Я не преставлюсь по команде! — огрызнулся Месринг, впиваясь ногтями в деревянную спинку передней скамьи и отчаянно пытаясь не закричать от боли, скрутившей внутренности. Именно поэтому он сидел на втором ряду, хотя и имел право как экклезиарх, смертный представитель Императора на Терре, сидеть, где ему заблагорассудится.
— Разумеется, — отозвался Мендельев и умолк.
Он закрыл глаза: губы беззвучно шевелились, лысина отражала свет больше миллиона свечей. По одной на каждый мир, подвластный Императору. Месринг сухо закашлялся, во рту снова появился привкус рвоты. Кто-то не следил за списком потерь: к этому времени должно бы уже быть поменьше этих штук и их невыносимого мерцания.
Кардинальская Часовня представляла собой частную молельню для высших чинов Адептус Министорум. Это было слишком священное место — и слишком чувствительное — для их младших коллег, и даже самые банальные функции типа замены масла в курильницах и чистки огромных витражных окон исполнялись дьяконами и чтецами — стариками, которые могли быть помазаны в примасы целых секторов и жить в немыслимой роскоши, но предпочли подметать полы здесь. Презрение к ним Месринга было беспредельным, как звездное небо. Вдали, за базальтовыми и золотыми изваяниями святых и экклезиархов прошлого, вплоть до Венериса I, кое-где трудились адепты Механикус, одетые в очень блеклые серовато-розовые рясы.
Не прилагалось никаких усилий, чтобы прикрыть огромные пучки искусственных связок и трубопроводы, идущие через кафедру от благословенных машин Золотого Трона. Он был святыней обоих миров, Терры и Марса, и тихий шелест, сопровождавший его работу, звучал в равной мере успокаивающе для нервов и для проводов. Вот почему кардиналы несли здесь стражу с тех пор, как Император пребывал тут, и та же причина привела сюда Месринга. Впрочем, он не искал тишины.
— Приговорены — вы, все, — пробормотал он, дрожа и гневно взирая на горстку седовласых служителей церкви, сидящих в немой молитве по всему храму. — Чем верить в Него, лучше ублажать Великого Зверя.
— Император прощает и защищает, — спокойно сказал Мендельев, словно уже слышал все мыслимые и немыслимые предсмертные богохульства.
— Это прегрешения Императора навлекли на человечество медленную погибель. Тысячелетия распада — и вот, последнее проклятие. Вот оно, ваше священное наследие. Такое, от которого может спасти лишь Зверь.
Исповедник, пусть и приговоренный к тому же аду, что ожидал их всех и только слабые намеки на который сейчас претерпевал Месринг, лишь улыбнулся:
— В бессмертном состоянии Императора проявляется Его божественная сущность.
— Прекрати. Я и сам могу наизусть пересказать всю эту лицемерную ложь.
— Вам нужна новая истина? — произнес Мендельев, по-прежнему тихо, но намного тверже. — Вы прожили долгую и хорошую жизнь, ваше преосвященство. Всегда выглядели образцом благочестия и добродетели... со стороны. — Месринг уловил затаенный упрек. — Император не ценит жалость к себе. Поверьте, ваше преосвященство, ничто так не облегчает смертный час, как сохранение толики благодати.
— «Благодати», — злобно повторил Месринг. — Вулкан мертв!
Исповедник пожал плечами:
— Как и многие его братья.
— Ты на удивление благодушен.
— Беспокойство — для молодых.
— Старики, умирающие в благодати, — это то, что удерживает овец в овчарнях, а волков — за порогом.
