На ее лице появилось выражение нерешительности. Ее пухлые губы вызвали у меня мысль об ореолах вокруг ее сосков. Какие они у нее? Такие же нежные и розовые, как и губы? Во мне медленно поднималась какая-то сила. Это не было острое, сумасшедшее, стыдное желание, возникшее у меня при виде директрисы «Маласпины». Но глубокое, радостное, отрешенное от какой бы то ни было мысли.
Сосредоточившись на книге, я настойчиво продолжал:
— Вам не нравится эта история?
— Я нахожу ее… незначительной.
— Вас не волнуют искания этой молодой женщины?
— Для меня религия — это широко открытое окно. И конечно, не такая куцая вещь, как в этом романе.
Подростком я двадцать раз прочитал эту книжку Жида о судьбе маленькой женщины, которая предпочла Бога своему жениху, возвышенную любовь — всем плотским отношениям.
Я отважился на комментарий:
— Жид говорил о самопожертвовании, которого требует приобщение к Богу. Даже сами эти врата — узкая щель, фильтр. В конце — безупречность, которая…
Она прогнала мои размышления непринужденным жестом. Я снова представил себе ее округлости под джемпером, синие жилки, просвечивающие сквозь белую кожу. Во мне продолжал подниматься жар. Неудержимый и знакомый. Я ощутил эрекцию.
— Какое самопожертвование? — спросила она более твердым голосом. — Для того чтобы прикоснуться к Богу, нужно себя уничтожить? Как раз наоборот! Надо быть собой. Прислушиваться к себе, чтобы найти спасение. Это слова Христа — Бог в нас!
— Вы католичка?
— Если бы не была, то здесь бы стала. Здесь больше нечего делать!
Она машинально перелистывала страницы. На лице ее появилось строгое выражение. Я понял, что первая Манон — это только преддверие другой, более глубокой. Теперь ее лицо было суровым, напряженным, мрачным. В девушке нашло секретный приют другое существо: серьезное, строгое, печальное, обладающее ночной красотой.
Я осознал, что она продолжала говорить:
— Что? Извините меня, я немного отвлекся…
Она хрипло засмеялась, почти как мужчина. Тотчас же вернулся свет. Ее маленькие резцы сверкнули между ее губ, как вечные снега.
— Можно перейти на «ты», не правда ли? Я говорила, что меня здесь редко навещали.
— Вы… ты скучаешь?
— Да просто подыхаю от скуки!
Наши реплики, казалось, были расписаны как в фильме, только в них не было никакой логики, так как страницы сценария перепутались.
— Раньше, — продолжала Манон, — я была студенткой биофака. У меня были друзья, экзамены, кафе, где я любила проводить время. Я излечилась от своих прежних страхов, от постоянной настороженности…
Она поджала под себя ногу.
— А потом наступило прошлое лето. Моя мать исчезла. Я оказалась один на один с полицейскими. Я не понимала, кто или что мне угрожает. Кошмар вернулся в одно мгновенье. Появился Анджей и уговорил меня приехать и укрыться здесь. Он был очень убедителен. Сегодня я уже не знаю, что происходит. Но по крайней мере чувствую себя в безопасности.
Пошел дождь. В галерее стало свежее. Я хранил молчание, и выражение лица у меня, видимо, становилось зловещим. Манон снова засмеялась и погладила меня по щеке:
— Я надеюсь, что ты здесь останешься! Поскучаем вдвоем!
От прикосновения ее пальцев по телу пробежала электрическая искра. Желание исчезло, уступив место более широкому, всеобъемлющему чувству. Опьянению, которое уже походило на любовное оцепенение. Я попал в ловушку. Где была Манон, которую я рисовал в своем воображении? Маленькая одержимая, переступившая порог смерти? Женщина, подозреваемая в убийстве, в сговоре с дьяволом, в…
Она поднялась. Дождь устремился в галерею с шумным ликованием, обрызгав наши лица:
— Пошли. Потом наварим борща!
Этой ночью в своей монашеской келье я лицом к лицу встретился со своим самым тайным врагом. Неискушенностью в сердечных делах.
В моей сексуальной жизни было два разных периода. Первый был эрой любви к Богу. Беззаветной и непорочной. До семинарии в Риме я и не помышлял об отношениях с женщинами. Это не приносило мне ни малейших страданий, ибо мое сердце было занято. Зачем зажигать спичку в церкви, когда она наполнена свечами?
Иллюзия не проходила. Иногда, конечно, неосознанные стремления волновали мое сознание, острая боль раздирала мое естество. И тогда я вступал в изматывающий цикл мастурбаций, молитв, покаяний. Личная камера пыток…
Все изменилось в Африке.
Меня там ждали земля, кровь, плоть. Накануне резни в Руанде в хижине из рифленого железа я переступил черту. Я об этом не вспоминал или вспоминал как об автомобильной аварии. Удар, сильнейшая встряска, помрачение рассудка. Я не испытал ни малейшего удовлетворения, никаких чувств. Но у меня возникла уверенность, что эта женщина, сверкание ее кожи, взрывы смеха спасли мне жизнь.
Я испытал к ней тайную признательность за этот взрыв, за это освобождение. Без этой встречи я со временем сошел бы с ума. Однако в то утро я сбежал, не сказав «прощай». Я ушел как вор, сжав зубы, на другой конец города, в то время как радио изрыгало призывы к насилию…
