– Знаешь, золотце, у меня ощущение, что мы провозимся со стимулятором до утра.
Оливер жует яблочный пирог. Напротив сидит его мать, перед ней половинка тоста. Щеки Энни впали, кожа какая-то серая. Оба молчат. Когда Энни поднимает глаза, Оливер видит, что они налиты кровью, а в уголках воспалены.
Он ест быстро. Потом берет клюшку для лакросса, учебники и направляется к велосипеду. Энни выходит на крыльцо.
– Почему ты не едешь на автобусе?
– У меня после школы тренировка по лакроссу.
– Ведь тренировки по средам.
– Сегодня дополнительная. На следующей неделе у нас важный матч.
Энни смотрит на него, но ничего не говорит. Мысли ее витают где-то далеко. Вздохнув, Оливер крутит педали.
Но на перекрестке он сворачивает не налево, к школе, а направо. С трудом въезжает на холм, несется вниз, мимо старого карьера, мимо ручья. Через две мили, возле бакалейной лавки, слезает с велосипеда и вкатывает его вверх по каменным ступеням.
Джулиет снимает квартиру над лавкой. Но ее машины на стоянке нет.
Оливер встает на цыпочки, пытается заглянуть в окно передней. Велосипед Джулиет на месте, но внутри темно и тихо. Естественно – ведь она почти все время проводит в больнице. И все же, какая досада!
Может быть, оставить ей записку? Или сидеть на ступеньках ждать? А какой у нее телефон в госпитале?
И тут из-за угла выезжает ее древний “фольксваген”.
Из машины выходит Джулиет, с недоумением смотрит на Оливера, ничего не может понять.
– Оливер?
– Привет.
– Почему ты здесь? Ты что, на велосипеде приехал? – Он кивает. Большие пальцы рук почему-то замотаны у нее бинтами.
– Разве сегодня нет уроков?
Он пожимает плечами.
– Ты ведь должен быть в школе.
– Мне нужно было с тобой увидеться.
– Понимаешь, я всю ночь не спала. Хотела немного отдохнуть.
Она хмурит брови – до нее доходит, что Оливер здесь неспроста.
– Что случилось? – спрашивает она совсем другим тоном.
– Надо поговорить.
– О чем?
– О маме.
Джулиет идет с ним в кухню. Там низкий потолок, распахнутое окно выходит в сад. Пахнет сыростью и штукатуркой. Квартира у Джулиет маленькая, тесная и неуютная. А Оливеру, когда он думает о Джулиет, всегда кажется, что она непременно должна обитать в роскошном дворце, огромном и экзотическом.
– Чего-нибудь хочешь? – спрашивает она. – Например, попить?
– Воды.
– Простой воды? Не кока-колы, не сока?
– Воды.
Она наливает ему стакан воды, кивает на стул, усаживается сама. Внимательно смотрит ему в лицо, опершись подбородком о локоть. Оливер отпивает, смотрит на стекло, не знает, с чего начать.
– Так ты с работы? – наконец говорит он.
– Да.
– А бинты зачем?
Она морщится.
– Там есть такая штуковина вроде искусственного легкого. Всю ночь его качала. У одного новорожденного были проблемы с дыханием.
– И что потом?
– В конце концов, приехала машина из Уайт-Плейнс и ребенка увезли. Всего час назад.
– Теперь с ним все будет в порядке? Я имею в виду, с ребенком?
– Понятия не имею, это уже не мое дело. Оливер!
– Что?
– Что происходит?
– Не знаю. Ты никому об этом не скажешь?
У Джулиет опускаются уголки губ – он знает эту ее привычку и находит ее очаровательной.
– Не скажу, разве что в случае крайней необходимости. Что стряслось?
– Дай слово.
– Что случилось, Оливер?
– Помнишь того типа, который купил мамины ящики? Помнишь? Ты еще приезжала в тот день, у тебя было свидание…
– Помню, – перебивает его Джулиет.
– На следующий день мама плакала. Ничего не объясняла, про того типа не рассказывала. С тех пор она плачет каждый день. Прямо чокнулась совсем.
– Ты думаешь, она в него влюбилась?
– В кого?
– Ну в того парня.
– Нет.
– Значит, он ее обидел?
– Я думаю… он ее запугал. Скажи мне, может, я все напридумывал, а? Но вообще-то, вряд ли. Знаешь что, я думаю, этот тип заманил ее… в какую-то ловушку. Она все время огрызается, как будто ее в угол загнали.
– В какой еще угол?
– Ты знаешь, кто такой Луи Боффано?
– Крестный отец мафии? Тот самый, которого сейчас судят?
– Вот-вот. Понимаешь, мама – присяжный заседатель…
Ситуация такая: Оливер стоит у дверей, Энни – на лестнице; она ругает его последними словами.
– Ни за что на свете! Раз это для тебя так важно, надо было предупредить меня заранее.
– Мама, я не знал, что тренировка начнется так поздно. Я сам отправился туда сразу после уроков, но там никого не было. Я позвонил тренеру, а он говорит, что тренировка перенесена на пять. Я бы поехал на велосипеде, но возвращаться придется в темноте, а я знаю, что ты против того, чтобы я возвращался на велосипеде, когда уже темно.
– Я против того, чтобы ты вообще ездил на эти тренировки, – сердито говорит Энни. – Один раз в неделю – еще куда ни шло, но если ты собираешься таскаться на тренировки еще и по вторникам…
– Всего один раз! И потом, это не обычная тренировка. Если я не появлюсь, ребята будут говорить, что я гомик паршивый.
– Не смей так говорить!
– Это не я, это они так скажут.
