Среди прочих я впервые вижу жену Курватюка, высокую горбоносую брюнетку с живыми оливковыми глазами, с начала вечера не отпускающую его локоть. Мне она чем-то напоминает древнюю гречанку с амфор, зачем-то сменившую тунику на вечерний костюм. Женщина не в моем вкусе, думаю я благосклонно, но как засматривает мужу в глаза! Интересно, была ему учинена выволочка за нашу недавнюю поездку в главк? Нет, наверняка обошлось.
Котик явился без супруги, как, впрочем, и я, — но если в моем случае все более или менее понятно (я даже не стал звонить жене, предвидя отказ), то у Владимира Елисеевича личная жизнь всегда отделена от службы. Но это не повод, поговаривают, на его жене завязано то, что Котик негласно и не совсем законно затевает с коммерцией. И здесь он прав: зачем лишний раз светиться на ушлой публике?..
Что до остальных… Из своего укрытия (я сижу в противоположном от гардероба углу в мягком кожаном кресле под двухметровой финиковой пальмой) я обвожу взглядом фойе: одни бесцельно блуждают, заглядывают в зал, маются ожиданием предстоящего торжества, другие выскакивают на мороз покурить, третьи знакомят коллег с женами, а наиболее нетерпеливые суются с вопросами к Чумовому: что да как?
— Михаил Николаевич сейчас будет. Ждем! Вы что, три дня не ели? Так выпейте пока кофе, — точно сытый тигр из вольера, рыкает на них Богдан Брониславович и немедля переводит взгляд на свое отражение в зеркале: хорошо ли смотрится, распоряжаясь и управляя?
Рядом с Чумовым — его жена, некогда миловидная, а теперь, как это называется у волокит и пошляков, несколько подуставшая от прожитых лет особа с вялыми формами и оплывшим лицом. Из-за пальмовых ветвей мне хорошо видно, как она пытается соответствовать статусу вице-леди: говорит больше других, жестикулирует, раз за разом нетерпеливо дергает мужа за рукав, живо оборачивается то к одному, то к другому собеседнику, завязывая нить разговора на себя. У нее крашеные, льняного отлива волосы и темные брови скобкой, и когда говорит, она или прикусывает губу, или вскидывает брови, и тогда лицо ее приобретает выражение недоумения и обиды. А еще у нее неспокойные, ищущие глаза, и многие в управе знают тому причину: она высматривает Алину Грешкову, с которой у ее благоверного затяжной, как парашютный прыжок, роман.
«Глупая ты баба! — с немым посылом взираю я на эти жалкие бегающие глаза. — Или раз и навсегда вырви скверну с корнем, или не позорься!»
И в самом деле, презрительные, полные негодования взгляды только придают веса (в глазах других) более молодой и рьяной. Грешкова и без того дефилирует с высоко поднятой головой, хотя прекрасно понимает: многие женщины в погонах, которые за глаза ее порицают и ненавидят, в душе завидуют ей. Еще бы не завидовать: стремительная карьера, достаток (притча во языцех), поощрения и награды — и все это за умелое и циничное использование того, что именуется женским началом, в противовес замыслу Божьему…
«Что-что, Евгений Николаевич? — немедля смиряю я свой праведный гнев. — А как же Аннушка? Позволь поинтересоваться: чем она лучше этой записной лахудры на шпильках? И чем, в данном контексте, ты отличаешься от Чумового? Да, таков человек во всей красе: вслух осуждает другого за то, что втайне совершает сам!»
Но вот и Грешкова — легка на помине: худая, слегка кривоногая, с как бы вытянутым вперед лисьим личиком, на котором кожа напоминает папирус. В руках у нее соболья накидка, ярко-рыжие кудри взбиты и ловко раскиданы по плечам, декольте глубже, чем могло быть, юбка короче того уровня, какой диктуется текущим моментом, но главное сапоги — высоченные, выше колен, точно у проститутки с кольцевой дороги. И бесцеремонный, цепкий, оценивающий взгляд.
Широким шагом (а как иначе пройдешь в таких сногсшибательных сапогах?) она шагает к гардеробу, по ходу приветственно кивая прокурорам и прокуроршам, кивает и заместителям и улыбается их женам, не глядя сдает накидку юной гардеробщице и зашвыривает в сумочку полученный взамен номерок. Затем сует носик к зеркалу, вертит головой, проводит пальцами по тонким бровям, поправляет на висках завитушки и наконец, обернувшись к собравшимся в фойе, небрежно выворачивает и отставляет в сторону ногу. «Вот я какая!» — демонстрирует она всем своим видом.
А собственно, какая? — я разглядываю ее исподтишка из-за финиковой пальмы. Не знаю, на что она годится в постели, но среди красавиц такой не бывало, а что до спутницы жизни, то сие явно не ее профиль. Хотя для тех, у кого есть спутница, но не хватает разнообразия в постели…
«Тьфу! Какое разнообразие может быть с жабой под одеялом? — все-таки не сдерживаюсь я и, отвернувшись, внезапно ловлю на себе взгляд еще одной дамочки — Квитко, взгляд мимолетный, соскальзывающий, не взгляд, а летучая паутинка, каковой бывает у людей близоруких, которые смотрят в толпу, никого не различая. — Тебе-то чего надобно? Поезд давно ушел, и дым разметало ветром. Или ты всего лишь наводишь резкость на знакомых лицах, чтобы в следующую секунду от них отвернуться?»
