— Но ведь кто-то им дает деньги, чтобы они, как раковая опухоль, внедрялись в здоровый организм и все там разрушали. А если кто-то дает деньги, а их, слону понятно, так просто не раздают, значит, у этого кого-то есть определенная и четко выверенная цель, или, чтобы было понятнее, мишень:
— Да ты коммунист, Женя!
— Я здравомыслящий беспартийный.
— А вот я был в партии. Посуди сам: как в те времена можно было не быть? Вступил как миленький, на партсобраниях выступал, поддерживал политику партии и клеймил империалистов — все честь по чести. Слова-то они говорили правильные…
— Я не был. Не по каким-то идейным соображениям, просто я кот, который гуляет сам по себе. Знаешь такую сказку? А ты был, и потому ты теперь заместитель прокурора области, а я всего лишь начальник отдела.
— Брехня! Партийность здесь ни при чем. Партийность всегда была только средством для достижения цели.
— А если противно пользоваться такими средствами?
— Противно? Значит, ты меня не уважаешь?
— Сейчас уважаю, а когда ты, надутый, важный, сидишь в своем кресле — губы выпятил, ноги в ботинках на столе, — и тычешь мне в морду пустяковую бумажку… Тьфу! Давай лучше о бабах…
— Ну вот еще — о бабах! У меня, между прочим, жена есть…
«Скажите пожалуйста, у него жена! И у водителя Коли — как бишь ее? Ася! А у меня — фьють!.. “Они любили друг друга так долго и нежно…” Жена — чтобы любить, память — чтобы горевать… У меня только память… А ведь так хочется все вернуть!.. Черт бы меня подрал!..»
— Гляди, всего ничего на донышке осталось, — встряхивает у меня перед лицом почти порожней бутылкой «Премиум» бесчувственный, не умеющий читать по чужим глазам Курватюк. — Неужели не одолеем? Все равно жинка по шее даст…
Я вытряхиваю в стопки остатки водки, скороговоркой выдавливаю: «За нас!» — мы молча выпиваем и так же молча, вяло, не ощущая запаха и вкуса, перетираем на зубах ломтики твердого сыра. Разговор сам по себе иссякает — да, собственно, обо всем возможном и невозможном уже переговорено. К тому же у меня на сердце снова тоска, но меньше всего я хотел бы сейчас поведать о ней Курватюку.
Машина несется, летит в пространстве наперегонки со временем. Не машина — равнодушный железный ящик, очеловеченный нами. И все, что есть вокруг нас, кроме живой природы, очеловечено нами. Время и место были бы мертвенны, как камень, не будь там всех нас, живых, смиренных и смертных. А кто или что очеловечило нас? И почему истинно человеческого так мало в человеке разумном? Почему?
Вот, например, тот же Курватюк — за что я нередко несправедлив к нему? Уж не из зависти ли? Господи спаси! Из-за гордыни? Возможно, что и так, — и, однако же, с гордыней в нашей системе далеко не уйдешь, гордыня — удел избранных. И можно ли назвать нравственное сопротивление хамству в лице высочайше орущего на вас чиновника ее скрытым синонимом? Или строптивым характером, как несколько иначе обозначил гордыню Фертов? Тогда сие — обо мне.
Что до Курватюка, то теперь мне представляется — он не столько подл, сколько простодушен и не уверен в себе, а в естественной, неагрессивной среде и вовсе похож на человека. Главное, не беспокоить его проблемами, не наступать, точно пугливой ящерице, на хвост. А вот в своем служебном кабинете он часто напоминает ужаленную осой гиену. Как все-таки меняет всех нас милицейский жезл, судейская мантия, маршальские погоны или еще какая-нибудь отличительная штуковина! И пустое дело — пытаться не допускать таких, как Курватюк, до сановного кресла: как разглядишь в простом и обходительном пареньке замашки взбесившегося чинодрала?
«Жандарм может быть хорошим человеком вне службы, но на службе он все-таки жандарм», — внезапно припомнил я здравую сентенцию из одной полузабытой книги.
Но сегодня я вижу не «жандарма», но человека — выпившего сверх меры, добродушного, слабого, незлого. Как научиться никогда и ни при каких обстоятельствах не испытывать к нему зла? Никогда и ни при каких обстоятельствах?! К нему и к кому бы то ни было другому?!
День прокуратуры по решению Фертова коллектив аппарата встречает в загородном ресторане. Высочайше велено явиться на банкет с женами и мужьями, что не всем пришлось по душе, но недовольные возмущаются шепотом, точно оробевшие суслики, прячась по норкам и углам.
К восьми вечера коллектив собран в фойе и в зале ресторана, но сесть за накрытые столы никто не решается — не прибыл Михаил Николаевич.
Ближе к остекленному входу, у зеркальной стены рядом с гардеробом, стоят ответственные лица — заместители с женами, — посмеиваются, травят анекдоты, вполголоса переговариваются, принимают из рук у жен сумочки и ридикюли, пока те прихорашиваются перед зеркалами. Со стороны мне кажется, что все они выскользнули из зазеркалья и раздвоились и потому их больше, чем есть на самом деле.
