Мы возвращаемся прежним путем, но, не проехав по лесу и километра, сворачиваем на расчищенный от снега пригорок, неподалеку от покатого спуска к дамбе. С душевной составляющей не вышло, пора отдать дань иной — материальной, бренной! — не без доли цинизма говорю себе я, достаю из машины пакеты со съестным и, загребая носками ботинок неглубокий снег, направляюсь к дощатому столику, сооруженному в двух шагах от обочины неизвестным радетелем странствующих, сбившихся с пути, а заодно с ними — любителей перекусить на природе.
— Мы здесь будем пировать? — вдохновляется Капустина, пытаясь идти за мной след в след, но вдруг останавливается и, навострив уши, словно любопытный лесной звереныш, вслушивается в странный немолчный гул, доносящийся до нас как бы из-под земли. — Что это? Дамба? Это вода так шумит, это она так падает? Это вода?
Я утвердительно киваю, и она, минуя меня, стремглав летит к дамбе, но на полпути останавливается и призывно машет рукой: ну иди, иди же!
Вот наказание с взрослым ребенком! — ему еще многое позволено, но запоздалая ребячливость уже понемногу досаждает, выглядит со стороны неестественной и смешной. А может, я несправедлив, и причина тому — запертые двери храма? Не знаю, но в эти минуты своей живостью Капустина утомляет меня. Ах, если бы я не подвизался идти с ней сегодня рука об руку!..
И я оставляю пакеты с едой на столе и нехотя плетусь за ней следом.
Мы выходим на пешеходный мост, перекинутый через реку по гребню дамбы, беремся за обледенелые перила и смотрим вниз, туда, где с ревом и грохотом переваливаются через заслонки, обрываются и ниспадают на камни желтовато-серые упругие сгустки воды. Дамба головокружительно высока, особенно если свесить голову и не отрывать глаз от беснующегося потока, и обметана по краям, у прибрежных скал, густым налетом слюдяного льда. Но лучше нам не засматривать вниз: взвешенная колючая влага уже через несколько секунд облепляет кожу, руки и губы деревенеют и холодок невольного ужаса пробирается к ямке между ключицами.
— Это и есть твои заповедные места? — спрашивает Капустина, и я вижу ее зрачки — расширенные, похожие на текучую воду. — Храм и эта вода? Теперь я немного понимаю тебя, твой характер…
— Ничего ты не понимаешь! — в сердцах обрываю я самоуверенную девчонку, но немедля спохватываюсь и смягчаю тон: — У меня еще дуб есть, а дубу — триста пятьдесят лет. Обхватишь ствол руками, приложишь к коре ухо и слышишь, как он гудит. Мистики утверждают, что это не гул, а голоса из прошлого. Может, и голоса. Мне-то что? О чем это говорит мне? Она понимает!.. А я себя не понимаю! Я сам для себя загадка! Порой хочется прийти сюда с топором, а не слушать…
— Женя, давай выпьем! — перебивает меня Капустина, впервые величая по имени, и прикладывает к моим губам тыльную сторону ладони; пальцы у нее выстыли от соприкосновения со стальными поручнями моста и едва уловимо отдают пресным, речным нутром и мерзлым железом. — Жаль, нет водки, вином уже не согреешься.
Есть у меня водка — на всякий случай в багажнике припасена бутылка «Абсолюта». У меня есть все, что нужно для жизни! Тебе почем знать, есть или нет? Скажите пожалуйста, она меня понимает!..
Странное, необъяснимое бешенство верховодит сейчас мной. Я борюсь с ним, как могу, но оно одолевает, довлеет над разумом, и уже в следующий миг я рывком притягиваю Капустину к себе, прихватываю за отвороты куртки и, срывая пуговицы с петель, распахиваю подбитые мехом полы. Что там у нас? Тоненькое теплое тело под брюками и свитерком? Его, это тело, хочешь подложить под меня и назвать сделку любовью? А что желаешь взамен? Товар-то у тебя так себе: груди девичьи, шея тщедушная, живот плоский. А что у нас ниже живота?..
— Прекрати! Пожалуйста. Если я для тебя — не шлюха с подворотни…
Опомнившись, я поднимаю глаза, и всматриваюсь, и жду злых слез или пощечин. Но лицо ее оледенело и теперь похоже на маску, под которой одни зрачки живые. И зрачкам этим, как и всему живому на свете, неуютно, печально, больно.
— Ты об меня сейчас вытер ноги, — едва слышным тягучим голосом шелестит она. — Я вытерплю, потому что знаю
Минуя необхватный трехсотлетний дуб, мимо которого несколькими минутами ранее так радостно и невидяще пронеслась к дамбе Капустина, мы возвращаемся к столу. А надо бы обнять ствол патриарха, пеняю себе я, и, взявшись за руки, попросить о чем-нибудь, заветном и потаенном. За этим, собственно, и приехали. За этим многие сюда приезжают. Но как теперь обмолвиться, как сказать?..
