Сосредоточенно, отчужденно, как малознакомые люди, по воле случая оказавшиеся за общим столом, мы выпиваем полбутылки водки — для согрева и душевного равновесия, спехом проглатываем захолодевший шашлык, кисло пахнущий дымом и подгоревшим мясом, и отправляемся восвояси.
«Ну и ладно, и пусть! — думаю я, упорно глядя на дорогу перед собой, но уже без злобы, а все больше виновато и покаянно. — Хотела в сказку, попала в быль — чего обижаться? Ведь не заманивал, не обещал, не клялся! Только и всего, что поцеловал. А не надо бы… Ничего не надо! Вот и все, что тебе, деточка, дозволено понимать. А то вообразила черт знает что!..»
Когда мы въезжаем в город, короткий день уже близится к закату, и взвесь сумеречного, бесцветного воздуха на глазах густеет и напитывается синевой. Для водителей — мерзейшее время суток, я зову его межвременьем, — в этот час оптика глаза сбивается, четкость восприятия пропадает, краски тускнеют, предметы, автомобили и люди на пешеходных переходах внезапно оказываются не в том месте, где были мгновение назад. И потому я включаю ближний свет, сбрасываю газ и еду осторожно, крадучись, едва не впритирку с бордюрами у края дороги.
— Не надо заворачивать во двор, — невнятно скрипит Капустина, когда мы приближаемся к ее дому. — Хочу пройтись… и вообще…
Судя по всему, она твердо решила не смотреть в мою сторону, но, когда я притормаживаю у тротуара, не выдерживает, резко оборачивается ко мне и пронизывает болезненным вопрошающим взглядом. Это все? Между нами теперь все? — прочитываю я, и каюсь, и теряюсь с ответом.
— Прости меня! Не сердись, — мямлю я наконец и пытаюсь выловить ее ладошку, чтобы прикоснуться губами. — Не знаю, как так получилось…
Но Капустина не дается, изворачивается, как кошка, и тогда я хватаю ее за плечи, встряхиваю, вжимаю невесомое тело в спинку сиденья. Ее глаза полны слез, но она не плачет. И я не хочу, чтобы где-то там, за поворотом, в лабиринтах равнодушного города, она все-таки заплакала, чтобы бесцельно ушла в никуда — с озябшим сердцем, как девочка со спичками из грустной сказки Андерсена. Только потому я наклоняюсь, и целую ее в губы, и глажу по щеке — мол, что ты, милая? Все совсем не так, как давеча тебе показалось!
И она смотрит мне в глаза, недоверчиво и просветленно, изо всех сил пытается улыбнуться и наконец со вздохом целует меня в ответ.
— Скот! Безвольная, тупая скотина! — упрекаю себя я, когда Капустина исчезает за углом дома и уже не может меня услышать. — Был шанс отпустить ее. А ты что сделал? Это не кончится для тебя добром…
Какое-то время я бесцельно кружу по городу, засматриваюсь на тускло-желтые фонари вдоль дороги, на освещенные витрины магазинов, на людей, бредущих по заснеженным тротуарам. Потом направляюсь в «Розу пустыни», занимаю любимый столик у окна и заказываю чашку кофе.
«Лучше бы нашел себе проститутку, — размышляю я, глядя в окно на пустынный сумеречный бульвар. — Нанял, использовал, расплатился, забыл — и вся недолга. А с порядочными — одни проблемы. Становясь близки, они, словно кошки, втираются в ваш мир и постепенно заполняют его своим. Но мой мир давно уже занят. В нем не найдется места для другой…»
Кофе против ожидания не бодрит. Или эту бурду наколотила вон та новенькая барменша-неумеха? Еще одна печаль у прилавка: коровьи вздохи, отсутствующие глаза, неумелые, бестолковые руки…
Нет, пора домой! Что-то я сегодня не в духе…
«Так всегда бывает со мной после праздника, — подбадриваю я себя, заворачивая к дому. — Чтобы не забывал, на каком свете живешь. Вон коты, собаки, воробьи и прочая живность — у них праздников не бывает, только сытно или голодно, морозно или тепло…»
Я отпираю ворота в гараж, включаю свет и возвращаюсь к автомобилю. Абрам Моисеевич уже тут как тут — достает нытьем и путается в ногах, потом садится у ворот и нервно позевывает в предвкушении теплой кухни и куска ливерной колбасы.
«Сдает старина! — думаю я о коте, поворачивая автомобиль к воротам. — Зрение и слух не те, что раньше, зубы стерлись, челюсть вывернута. Надо бы его побаловать завтра рыбкой…»
Несильный тупой удар под задним колесом отвлекает меня от благих мыслей. Что там может быть? Отпирая ворота, я не видел на расчищенном пятачке перед гаражом ни черно-серых ледяных катышей, в зимнюю пору налипающих под днищем автомобиля, ни дровяных обрубков из поленницы, которыми я отапливаю камин.
И тут жаркая испарина проступает у меня на ладонях…
Заглушив двигатель, я вылетаю из машины. Господи боже мой! В полутора метрах от ворот, на снегу, в тени автомобиля темнеет недвижимый сверток тряпья, но я сразу, сердцем понимаю, что это не сверток и не тряпье…
Абрам Моисеевич лежит на боку, крови почти не видно, и я хватаюсь за идиотскую мысль, что он просто-напросто прилег так, дожидаясь меня, а вовсе не потому, что… Вот только легкая судорога, словно кот для чего-то вытягивает заднюю лапу и слегка встряхивает ею, опровергает этот вздор с очевидной жестокостью: не прилег, а умирает у меня на глазах!
