Дело в том, что этот Димитреску — страшный жмот и прохиндей, но и проныра, каких мало: он странным образом всегда в курсе темных дел и историй, связанных с большими деньгами, более того, мелькает в этих историях по касательной. Со многими власть имущими он лично знаком, крутится у них в приемных и кабинетах, пьет там чай, оказывает спонсорскую помощь и поздравляет с профессиональными праздниками авторучкой или ежедневником для деловых людей. Однако же кое-кому в милиции и службе безопасности небезосновательно кажется, что Димитреску вскорости может стать их клиентом: слишком близко летает возле огня. И хотя оперативно-розыскное дело на него не заведено, из протоколов прослушки разных сомнительного образа жизни лиц нет-нет да и высунется физиономия этого почтенного предпринимателя. И поделом! Мне он давно уже неприятен, хотя во времена оны, когда Димитреску только вырастал из коротких штанишек и осматривался вокруг да около, мы с ним водились: выезжали на шашлыки с пивом, стреляли утку и зайца, ловили рыбу. Затем он встал на ноги, сдружился с лицами мне не по росту и постепенно как бы отодвинулся, ушел в сторону, на всякий случай все же не выпуская меня из вида. Иногда я думаю: почему он стал мне неприятен? Потому что выплыл в более высокие сферы, скопил денежки, вписался в наше подлое время? Или потому, что стал на ступень выше меня, а я знаю, он жулик? Поэтому? А может быть, низкая зависть меня гложет? Но разве достоин Банан зависти?! Не-ет! Просто он неприятен мне, как неприятен всякий перерожденец и пролаза, про каких есть давняя поговорка: «Из грязи — в князи…», которые с царями — рабы, с рабами — цари, хамелеоны на все времена, швейцары у дверей элитного ресторана…
«Тьфу, пропасть! С чего бы разгорячился?..»
Я останавливаюсь в нескольких шагах от джипа, и Димитреску принужден выбраться из машины и пойти мне навстречу. Он моложав, подвижен, но уже обзавелся брюшком, сединами и местами сморщился — на переносице, за ушами и вокруг губ; еще у него бледно-оливковый цвет лица и мешки под глазами — все это предполагает болезни и раннюю старость.
Приблизившись, он пытается дружески взять меня за локти, но вместо этого мягко толкает животом. Он добротно одет и обут, от него хорошо и странно пахнет, как будто сейчас только вышел из фитнес-клуба, где ему умащивали подуставшее тело, втирали в кожу настойку из двенадцати трав, окуривали благовониями — одним словом, пытались вернуть то, что по своей природе невозвратимо…
«Он румын или грек? — впервые за десять лет знакомства вдруг озадачиваюсь я. — Отчего этот нездоровый смуглый оттенок кожи не смущал меня раньше? Как там у Булгакова: “Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом”?..»
— Вот не поверите, сейчас только думал о вас, — не моргнув глазом, врет Димитреску, и я вдруг решаю для себя: румынский цыган!
«Ну, ежели цыган — это все объясняет…»
— Изволите кофе, Евгений Николаевич?
— Спасибо, уже изволил.
— Тогда коньяк с лимоном? Отличный коньяк!
— И коньяк пил, и лимоном закусывал.
— Но, может быть, пообедаем? Махнем на кольцевую? Бифштексы с кровью по-английски! Подвезли текилу! Из настоящего кактуса, гаже нашего самогона, если по правде, но одно название чего стоит: те-ки-ла! Нигде в области нет такой кактусовой водки, как у нас! Гарантия качества, как говорится, на личных контактах, закупаю исключительно для своих… — Он придвигается, округляет глаза и, по-идиотски оглядываясь на казенный дом напротив, дышит мне теплом в ухо: — Очень надо поговорить!
Ну как отвязаться? Это тебе надо, а мне, напротив, совершенно не с руки: не хватало еще, чтобы интересующиеся мной лица зафиксировали в обнимку с этим болваном! Знает же, что имеются определенные правила поведения для людей, говорящих шепотом: не ездить вместе, не пить и не есть при скоплении народа, не посещать сауны в сомнительной компании, не обниматься, в конце концов, на бульваре…
— Верно, вам сказали обо мне какую-то гадость? — роняет уязвленный до глубины души Димитреску, силясь понять причину моего упрямства. — Да, я поздравлял с Рождеством ваше руководство, и у Валерия Павловича был, но еще до обеда так напился, что просто физически не смог попасть к вам… Не потому? Что-то из ряда вон?
У него вдруг отваливается и мелко дрожит челюсть с искусственными ослепительно-белыми зубами, а глаза едва не физически — не глаза, а кошачьи когти! — впиваются мне в кожу.
Вот зануда! Я беру Димитреску под локоть и веду в магазин сувениров, расположенный в ближайшем переулке. Там есть уголок — несколько в стороне от продавца и рядом с витриной, — где можно без помех рассматривать глобусы и письменные приборы и откуда хорошо виден вход в магазин. Все прекрасно, говорю я размеренным, скучным голосом, все просто замечательно: зима, февраль, воздух! Еще бы немного снега — и в лес на лыжах…
«Я не понимаю, о чем вы? — недоумение, вместе с бледностью, все отчетливее проступает на оливковой физиономии Банана. — Все так плохо? Совсем плохо?»
— Говорите, Константин Константинович, я весь внимание!
— Как? Вы же только что…
