Как всегда, размышления сокращают мне путь: я и не заметил, как выехал за город, проскочил мост, дачный поселок с редкими огоньками и в два-три поворота по чахлому лесочку конечный отрезок дороги к бывшей воинской части, где размещаются теперь какие-то склады и огороженный забором комплекс с сауной и закрытым бильярдным клубом. Здесь тихо и морозно, отдаленно пахнет хвоей, но больше мазутом, мертвым металлом и почему-то стиральным порошком.
«Вот уж человек постарался! — сожалею я мимоходом. — Сколько лет миновало, как нет здесь ни танков, ни самоходных установок, ни казарм, но армейский запах так же неистребим и устойчив. По обочинам дороги торчит проволока, земля — в рытвинах и колдобинах. И зверя в этом лесочке нет, и не поют весной птицы. Да, братья-славяне! За все нам потом воздастся, и за это тоже».
В раздевалке я сталкиваюсь с полуголым, обвернутым ниже пояса в простыню Фимой Мантелем, своим старым приятелем из числа последних евреев, еще не выехавших на постоянное место жительства в Германию, США или Израиль. Он уже влажен, как искупавшийся тюлень, с остатков мокрого чубчика скатываются на покатый лоб бисеринки воды, а к пухлой, женоподобной груди приклеился тряпичный березовый листик цвета хаки.
— А я говорю, не звони, здесь нет связи! — картаво пререкается с кем-то по мобильному телефону Фима. — Как
Фима засовывает телефон в карман пиджака, встряхивает головой и вызверяется в мою сторону:
— Рыбу привез, засранец?
— Употреблять вяленую рыбу жидам не положено!
— «Употреблять…» Словечки какие-то похабные, прокурорские… Я вот тебе не налью пива — будешь жрать свою рыбу всухомятку!
Мы схлестываем ладони, дружелюбно скалимся и обнюхиваемся, как два старых ручных волка. Ох и отрывали мы в свое время подошвы! Фима, как говорится, был
— Что твоя Мусенька?
— Пошла она в ж…у! Сказала вчера ночью, чтобы не лез, ей, видите ли, осточертели обрезанцы. На третьем году совместной жизни ее хрустальная натура наконец прочувствовала разницу!.. Я ей говорю: а как ты ухитрилась прочувствовать?.. А? Вернусь из бани и подам на развод!
Фима сбрасывает простыню и предстает передо мной во всей мужской красе: выпуклое, располосованное скальпелем хирурга брюхо, могучий зад и толстые бабьи ляжки. Еще он сплошь, по всему телу, обсеян рыжим и серебряным пухом. Но главное, мой давний приятель Фима Мантель все такой же живчик, каким был во времена нашей молодости: быстр, порывист, вспыльчив, болтлив — и оттого попросту невыносим. Даже я, привыкший за долгую жизнь ко всем и всякому, переношу общение с ним не более одного раза в неделю. Фима, не будь евреем, — инструмент тонкий: он чувствует и осознает непомерную огромность своего естества, но, увы, не умеет держать себя в руках, каждый вторник срывается в штопор и выматывает нас до полусмерти.
— Чего уставился? — кричит он мне, оборачиваясь перед настенным зеркалом, точно красна девица. — Таких красавцев в прокуратуре не держат? Орловский рысак! А? Только слегка обрезанный…
Раздается гомерический хохот. Тут же он бухает ладонями в дверь, выскакивает из раздевалки в душевую и, судя по оглушительному шлепку, с разбега плюхается в бассейн с холодной водой. «А-а! — доносится до меня дикий ор, перемежающийся фырканьем и плеском. — О-о, у-у, а-а!»
— Фима, ша! Распугаешь рыбу!
Судя по менторскому голосу с прононсом, это невропатолог Пак, полная противоположность и всегдашний оппонент Фимы Мантеля. Пак сух и жилист, у него смуглая кожа и восточный разрез глаз. Он любит пофилософствовать, в споре норовит оставить последнее слово за собой и зачастую делает это язвительно и желчно, но желчь его неядовита — исключительно из-за красного словца. Таким неоригинальным способом он, по всей видимости, самоутверждается в нашем кругу, и побуждающей к тому причиной — глубоко запрятанный в нем комплекс. Сколько я знаю, Пак единственный в городе кореец, и хотя от этого обстоятельства нормальному человеку не должно быть ни холодно ни жарко, комплекс непохожести все-таки срабатывает и неосознанно побуждает доктора к эфемерной защите.
